Когда я начал выстраивать канву, еще неосознанно протягивать ниточки, Зоя с усмешкой подбросила и это имя — Оммер де Гелль.
Она с особенным вниманием выслушивала возражения или сомнения по поводу Олеговых идей или предположений, будто примеряла, что сама может ответить на них. А иногда и отвечала — коротко, точно, отбрасывая неизбежно нараставшую вокруг таких споров шелуху. Ее, кажется, раздражила наша с Олегом попытка сравнивать Митридата Великого с Митридатом Третьим. Вот-де каким героем был один и слабаком — другой. Ее вообще раздражают попытки беллетризовать историю — слишком серьезно она относится к ней.
Когда кто-то из нас сказал, что Митридат Третий был выставлен в Риме на Форуме, она как бы между прочим заметила: «У ростр». Казалось бы, какая разница? Трибуна, украшенная рострами, носами трофейных кораблей, стояла-то на Форуме. И все-таки разница, уточнение есть. Митридат был выставлен на самом приметном месте. И о том, как он вел себя с императором Клавдием — дерзко, вызывающе, она тоже напомнила, словно говоря, что нельзя в угоду собственным построениям толковать историю так и сяк.
Вспомнив сейчас об этой ее строгости, о нелюбви к небольшим, извинительным, на мой взгляд, историческим вольностям, я подумал: а не роднит ли это ее с бородачом Сашей, который тоже восстает против «беллетристики» — но в математике? Правда, бородач раздражителен и владеет им одержимость, а Зоино состояние я бы определил другим словом — истовость. В нем и ревностность, высокая степень готовности совершить все, что человек считает своим призванием, и твердость, уверенность в себе. Уверенность высшего порядка. В том, что дело, которым она занимается, — наиглавнейшее из всех дел, выпавших на ее долю. Я даже позавидовал. А зависть, что бы там ни говорили, — великий раздражитель, если она не замыкается на самой себе, не сосет сердце, а пробуждает энергию, мысль, напоминает о том, что тобою еще не сделано.
(Кстати вспомнились пушкинские слова: «Зависть — сестра соревнования, следовательно, из хорошего роду». Вспомнились и вызвали усмешку: Александр Сергеевич написал ведь не только это, но и «Моцарта и Сальери»…)
На свете счастья нет, но есть покой и воля… Ни того, ни другого, как я понимаю, Зоя тоже не знала. Чего стоило хотя бы то, что дочь Машенька побыла с нею только неделю, а потом снова — на второй срок — пришлось отправить в оздоровительный лагерь: жизнь в продуваемой всеми ветрами палатке — не для ребенка. Перед отъездом девчушка потребовала устроить и ей «отвальную». Как всем. Сначала это вызвало всеобщее веселое изумление, а потом загорелись. И устроили. Был пирог — Маша пекла его вместе с Никой; был Володин сюрприз — собранная на лугах земляника; был букет цветов посреди стола, и рядом с ним стоял Гермесик. Пили чай, заваренный на горных травах, и пели песни — для всех и особо по Машиному заказу. Мило и трогательно. Но и грустно тоже. Какой уж тут покой!..
А чего стоили щипки коллег! Раскопки-то свалились как снег на голову. Никакими штатными расписаниями они не предусмотрены. А маленький городской музей — это вам не Эрмитаж, который снаряжает каждый год экспедиции.
Удачей считают, когда в нужный момент человек оказывается на нужном месте. Для Зои — и, значит, для Олега — тут все совпало. Ну а остальные, оставшиеся внизу, в конторе, люди? Та часть бумажных забот, которую раньше тянули эти двое, легла на них. А у каждого ведь тоже свои планы, свои амбиции, заботы и дети.
Ни покоя, ни воли не было, но Зоя, как мне кажется, скоро поняла, что их и не может быть. И это если не облегчило жизнь, то помогло осмыслить ее и неколебимо сосредоточиться на главном.