Помнится, я спросила у брата: «Что такое ГУК?» Он посмотрел письмо и сказал: «Главное управление кадров».
В нашей бывшей школе действительно в вестибюле висит стенд с такими портретами, и Гоша среди них должен быть. И там же портреты троих ребят, на допросах которых переводчицей в СД была его мама…»
О том, что она ответила О. Т., тетя Женя не написала.
Далее — история Кати. Девица, оказывается, училась с Гошей в одном классе и, судя по всему, была не подарок. А с точки зрения О. Т., — само воплощение vulgarité. И надо же — именно к ней Гоша был неравнодушен. О. Т. была даже рада, когда парень еще до войны, не закончив десятого класса (тогда это было можно), пошел в летное военное училище. Он уходил от нее, а она была рада: лишь бы подальше от этой ужасной особы…
Сама Катя последний раз появилась у тети Жени тоже году в шестидесятом. Выходит, письмо О. Т., о котором я тогда понятия не имел, и этот визит почти совпали. Я был мальчишкой и, конечно, не знал, да и знать не хотел, о чем они тогда с тетей Женей говорили. Просто видел грузную женщину лет сорока пяти (в действительности ей было гораздо меньше) со вздувшимися венами на ногах и мешками под глазами. Тетя сразу увела ее к себе, в эту вот комнату, где мне сейчас не спится.
Итак, о чем же они здесь говорили?
Оказывается, Катя пришла к Евгении Петровне извиниться.
«Да в чем?»
«Помните, я приходила к вам ночевать зимой в сорок третьем году?»
«Помню».
«Вы ни о чем не спросили, но, по-моему, удивились…»
«Да сколько с тех пор прошло! Нашла о чем вспоминать!..»
«Не говорите, Евгения Петровна! Вы же, я видела, обо всем догадались, а слова не сказали. А я вас под монастырь могла подвести».
«Не подвела же…»
«Я чего прибежала? Где-то спрятаться надо было. Я в ту ночь колючую проволоку перерезала на лесопилке, где наши пленные работали. Со стороны речки. Чтоб пленных было легче в лес увести. К партизанам. А домой мне через весь город — наверняка на патруль нарвешься. А вы живете рядом. Я и подумала: рискну…»
«Какой тут риск, — сказала тетя Женя. — Риск был, когда проволоку резала».
«Не говорите. Люди по-разному себя вели. К этой заразе, Гошиной матери, я бы и близко не подошла».
Тут только тетя заметила, что от гостьи пахнет.
«А ты знаешь, что с ним, с Гошей?»
«Знаю. Он лейтенантом, летчиком был. Сбили его ровно за три недели до конца войны. А в сорок четвертом, когда нас освободили, сразу письмо прислал. С фотокарточкой. Видный такой парень. В погонах и два ордена».
«Ответила?»
«Попросила свою маму написать, что меня нет и искать не надо».
«Почему?» — изумилась тетя Женя.
«А что мне было писать? Что его мамочка переводчицей в гестапо была?..»
«Но при чем тут Гоша?»
«Да вот и он так же. Через знакомых все выведал: и что я в городе, и что мамочку посадили…»
«А ты что же?»
«Эх, Евгения Петровна! Не хотелось мне говорить… Думала, забегу на минутку, и ладно… Я же не только проволоку резала и клеила листовки. И людей прятала, и насчет того, где у них батареи стоят и сколько пушек в каждой, узнавала. Только что сама не стреляла. Не пришлось. Потому, видать, и среди участников не значусь. Обо мне начальник всего этого подполья написал, что слышал о такой Кате не раз, но самолично заданий ей не давал, и в списках я у него нигде не числюсь…»
«То есть как это?»
«Да не нужно мне оно. И правда — заданий не давал, в глаза не видел, а то, что слышал, так мало ли что о ком говорят…»
«Но есть же свидетели…»
«Кто? Спиридон? Или Душан? Так оба убиты. А они мною больше всего командовали. «Катька, нужно оружие. Катюша, надо человека спасать…»
«Ну а те, кого вы прятали?»
«Что это, Евгения Петровна, со мной на «вы» перешли? А я еще не все сказала. Прятала я румын и хорватов, которые поняли, что песенка немцев в Крыму спета и пора к партизанам перебегать. Хорошие попадались ребята. Только чего это я буду их искать, если никто сам не потрудился меня найти? А может, и некому искать? Война-то еще долго тянулась…»
Тут она помолчала и попросила закурить, видя, что тетка курит.