— Не знаю, как подступиться. Как связать прошлое и нынешние проблемы? И нужно ли связывать?
— А ч т о писать, знаешь?
Василий спрашивал с доброжелательным любопытством, и это подкупало. Было приятно опять ощутить ниточки взаимной приязни, услышать, как они, напрягшись, окрепнув, начинают вроде бы звучать. Не хотелось, однако, просто повторять то, что уже говорилось и Ванечке и Даме Треф, да те рассказы для Василия и не годились, в них, признаться, был все же некоторый наигрыш. И не хотелось отделываться пустыми словами.
— Какой-то с в о й интерес у тебя есть? — допытывался Василий.
Пастухов рассмеялся:
— Личный? Корыстный? Конечно.
— Так в чем он?
— Ты мне скажи сначала: слышал такое слово — Каллистон?
— Ха! — удивленно воскликнул Василий. — На ловца и зверь бежит. Как раз об этом читал недавно.
— Где и что именно?
— Дай бог памяти… Постой, сейчас вернусь. — Василий поднялся и пошел в дом.
Тем временем смерклось. Солнце уже ушло за Ай-Петри, и мнилось, что, перевалив горную гряду, оно присело где-то над степью в двух-трех пеших переходах отсюда. Мощь его, однако, была так велика, что и оттуда оно, играючи, дотягивалось до сгущавшихся на юго-западе над морем верховых облаков, окрашивало их в причудливые павлиньи тона. А может, думалось, дело не столько в мощи солнца, сколько в малости нашего шарика, о которой мы в последние годы так наслышаны от людей, вернувшихся с околоземных орбит? Вертится он в сонме других таких же или почти таких же, будто в рою толкунцов в погожий вечер вокруг лампы… Уже одно осознание этой малости человечеством стоит миллиардных затрат на все запуски ракет.
С наступлением сумерек облагородился, очистился от частностей пейзаж, ушли в темень стены домов, но высветились окна, и даже самый скучный дом стал похож на корабль, плывущий в океане.
— Нашел, — сказал, возвращаясь на веранду с книгой в руках, Василий. — Вот послушай. «Смутно вспоминалась глубокая зеленая чаша долины, в верховьях ее возносились в небо две высокие остроконечные горы, похожие как близнецы. Отец сказал, что между ними лежит древний перевал Каллистон, в переводе с греческого — «Прекраснейший». Я упросила его пройти на обратном пути через этот перевал. Пошли. Но заблудились. Приближался вечер, и отец почему-то свернул в сторону по первой попавшейся дороге. А я долго еще оглядывалась, чтобы запомнить и когда-нибудь вернуться. Не потому ли сейчас потянуло меня туда, к несбывшемуся? Теперь по вечерам я листала старый отцовский путеводитель, разыскивала на карте заветные места. Имя Прекраснейшего не встречалось нигде. Но я упорно продолжала поиски — ходила по библиотекам. Это было похоже на увлекательную игру, которая захватывала меня с каждым днем все сильнее. Каллистон стал моей мечтой, надеждой. Наконец нашла: одна из старых книг упоминала о моем перевале…»
Пастухов протянул руку, чтобы взять книгу, из которой Василий читал, но тот сказал:
— Погоди, это не все. — Он пролистал несколько страниц. — «Внизу смутно прорисовывалась глубокая впадина Каллистона. Я еще успела засечь по компасу направление спуска к перевалу, и видимость тут же полностью исчезла. Не было ничего: ни соседних гор, ни лесов, ни неба — одна только макушка скалы под моими ногами, как крошечный островок посреди сплошного тумана. А может быть, это не туман? Высота гор у Каллистона свыше тысячи метров. Они бывают окутаны тучами. Значит, и я сейчас в недрах тучи — там, где рождаются дожди и электрические заряды?..» Та-а-ак… Дальше тут эмоции и нагнетание всяческих страхов. А вот еще: «Тучи внезапно разорвались. Лучи солнца пронзили туман, и он устремился вверх, превращаясь на лету в легкие белые клочья. Последние капли дождя…» Ну и так далее… — Помолчав немного, Василий продолжил: — «Вот он, Каллистон, — зажатая двумя крутобокими вершинами седловина. Над плавным изгибом горного луга взбираются по склону могучие буки и останавливаются перед отвесным бастионом скал. Я невольно содрогнулась…» Дальше опять эмоции, и потом: «На дне седловины угадывалась слабая тропа. Кто положил ей начало? Может быть, здесь спускались с гор к морю еще люди каменного века?..» Очень может быть, — прокомментировал Василий; текст, как видно, местами его раздражал, и это вызвало улыбку Елизаветы Степановны. — «А позже проходили торговые караваны?..» Наверняка проходили. «Как должны были ликовать путники, достигнув перевала: опасный путь через глухие леса и ущелья оставался позади, а впереди, за обнаженными холмами цвета терракоты, туманно-синей стеной вставало море. Разве можно было дать перевалу лучшее название, чем Прекраснейший!..»