Пастухов кивнул. При этом Елизавете Степановне показалось, что он улыбнулся.
Детские игры взрослых людей. Интересно, как они у них называются? А в розоволицем Василии и впрямь есть что-то от подростка. С каким усердием играет! Ведь роль же. Вспоминались московские (и не только московские) разговоры о современных радениях, о ясновидящих («Я позвонила своему ясновидящему, и он тут же, по телефону снял мне головную боль…»), о ставших модными экстрасенсах. Уж не провинциальный ли это и потому невольно пародийный вариант? Но Пастухову это зачем?
Не выдержал морячок:
— Может, прерветесь, мужики, пока женщины вышли?.. — Он повернулся к Елизавете Степановне: — Вы извините, я не хотел вас обидеть, просто считаю вполне своей. Собрались в кои веки вместе, такая закуска на столе, Тусенька вышла… Вы меня поняли? Пора освежиться. И по-быстрому.
Василий попытался было сохранить серьезность, но не выдержал, беззвучно рассмеялся:
— Вот так всегда. Не дают довести до конца эксперимент. А теперь этот тип будет говорить, что сам все вспомнил…
— Не буду, — улыбнулся Пастухов. — Все, что ты говорил, было. И еще пещеры. Помнишь? В одну чуть не свалились. Из-за тебя, ты первый полез.
— Вы что, мужики, вдвоем по этим горам бродили? — спросил, уже закусывая, морячок.
— А то как же…
— Спятили, что ли? На такие дела нужно идти как минимум втроем. И вообще втроем всегда лучше.
— Это точно. А при чем тут Каллистон?
— Объясню. Но теперь будет неинтересно. Я что хотел показать? Крым — как Эрмитаж. Пробежишь по залам и обалдеешь. Все смешается в голове. Нужно либо много раз обойти эти залы, либо побывать сегодня в одном, завтра в другом, а еще лучше — сегодня прийти к одной великой картине ну и попутно еще кой на что посмотреть, завтра — к другой… И даже лучше не сегодня и завтра, а с перерывами, чтобы было время увиденному отстояться. Так и здесь. Мы шли куда? На Караби-яйлу. Если Лиза, — вы разрешите я вас просто буду называть? — там не была, то пересказывать впечатления бесполезно. Нужно видеть. Я не хочу сказать, что это самое красивое место на земле — у каждого свой вкус, — но другого такого нет. А для меня оно самое красивое. Так вот мы пошли на Караби и обалдели. Я же самого главного не сказал. Сказка начинается, когда идешь вдоль южной кромки яйлы. Все, что я читал вам у той чудачки — «лучи солнца пронзали туман», «холмы цвета терракоты», «туманно-синей стеной вставало море» — все это правда. Но разве вы почувствовали то, что чувствовала она сама, милый и добрый, как видно, человек? Нет, конечно. А для человека достаточно одного слова, если он знает, что за этим словом стоит. «Байкал», «Ленинград», «шторм», «тайга», «Кавказ», «Караби» — я их видел, и каждое слово имеет для меня свой вкус и запах…
— Какого же вкуса эта Караби? — спросила Елизавета Степановна.
Василий запнулся, но только на мгновенье:
— Вкуса ледяной сосульки, которую я отломил в июне у края пещеры Бузлук.
— Извините, — сказала она.
— Да что там — я вас понимаю и не сержусь… Так вот эта южная кромка яйлы с нагромождениями скал, обрывами, с ущельем Чигенитра — а у него тоже свой запах, вкус и своя музыка, — с развалинами древних стен, а потом Большие ворота, Малые ворота, а внизу справа эти самые холмы цвета терракоты… Одной только прогулки по южной кромке Караби достаточно, чтобы нажраться впечатлений до отвала и высунуть от усталости язык. А потом из нагромождения скал попадаешь опять в лес. Хотел сказать — в прекрасный лес, но что добавит это слово «прекрасный»? Уж проще тогда сказать — «буковый». По крайней мере точнее. Караби осталась позади, а впереди крутобокая гора. На одних картах ее называют на татарский манер — Хырколь, на других — ближе к греческому: Хриколь. Пестрота старых названий вообще тут характерна. На некий неизвестный нам язык древних наслаивается что-то, и он начинает звучать то с греческим, то с тюркским, то с итальянским акцентом. Но не в этом дело. Огибаешь гору (тоже нагромождение скал, но среди леса) — и скатываешься на лужок. Слава богу, тропа идет вниз. Скатились на лужок, а там три копны сена… Это хотя бы ты помнишь?
Пастухов улыбаясь кивнул: в самом деле помнил.
— Упали в это сено. И пока еще нет ни сил, ни охоты хотя бы глянуть по сторонам — насмотрелись за длинный летний день. А потом поели чего-то, допили воду из фляжки и заглянули в карту, которую Санька захватил из дому. Старая, добрая карта… Цела ли она? — Пастухов в ответ пожал плечами. — Некоторые из нынешних дорог значатся еще как строящиеся или проектируемые, но тропы, села, даже заброшенные горные сторожки, источники — все до единого. С тех пор я не видел таких карт. А на этой к тому же были пометки и уточнения — как видно, Евгении Петровны. Глянули в карту, потертую, подклеенную на сгибах: до туристского приюта — он отмечен тетей Женей — еще с час ходьбы, и опять надо карабкаться в гору, а тут рядом должен быть родничок. Да на кой черт нам этот приют?! Вода есть, сено есть и даже есть старое, обложенное камнями кострище. Ночуем здесь. Там и заночевали. Помнишь? — Пастухов кивнул, а Василий улыбнулся мечтательно. — Спали плохо. Мерзли. Всю ночь перетягивали одеяло и жались друг к другу. А встали на рассвете свеженькими. Что значит горный воздух!