А Пастухов, слушая его, припомнил тот давний случай на Караби. Они и вправду тогда чуть не влипли. Отправляясь на Караби, знали, что эта яйла особенно богата пещерами, и очень хотели увидеть (просто увидеть) хотя бы одну из них. Карстовая воронка, которая их привлекла, отличалась от других тем, что была чуть покруче и поглубже. Если другие были как блюдце, то эта — как пиала. Кустарник не позволял разглядеть дно. Спустились к кустарнику и увидели темный провал. Он не был отвесным, а уходил чуть в сторону. И Василию загорелось сунуться в него. Он и раньше, случалось, неожиданно проявлял прыть. То ли характер такой, то ли хотел показать, что он, толстоватый и медвежеватый, не хуже других. Но шло это у него почти всякий раз «на грани фола».
Уже потом поняли, что большей глупости невозможно было и нарочно придумать, а тогда Пастухов не возражал. Мальчишки! Собственно, они ни о чем не сговаривались, просто Василий полез первым. Поскольку спуск был крутенек, лезли ногами вперед. И проползли-то всего метра три-четыре, когда Василий хрипло крикнул: «Стой! Вишу!..» Смысл сказанного дошел не сразу, но Пастухов замер. Пытался разглядеть в полумраке, что там с Василием. Неужели повис над пропастью? Только теперь, остыв, оба почувствовали, каким леденящим холодом тянет снизу.
Пещеры на Караби бездонные, но им-то достаточно было и пустячного колодца, чтобы, провалившись, оттуда не выбраться. Не просто пропасть, а бесследно исчезнуть. Ведь никто не знал, куда их понесло. Дома наврали, что отправляются всем классом в турпоход с двумя ночевками. Идиоты! Даже простой веревки с собой не было…
Выбрались. Но что их ждало, что им грозило — так никогда и не узнали. Василий, правда, говорил, что камень, сорвавшийся у него из-под ног, летел долго-долго. Хотя могло и показаться.
Однако чего это вдруг вспомнилось? И почему опять поднялось раздражение?
— Все правильно, — сказал Пастухов. — Уговаривать не надо.
— Я уговариваю?.. Уговорить человека пишущего написать что-либо, по-моему, невозможно, как невозможно его остановить, если он что-то задумал. Разве не так?
— Думаю, что не совсем так. Нас, редакционных поденщиков, вызывают и дают задание…
— А если нет задания? Все равно интерес к событиям и фактам не может быть абсолютно бескорыстным. Наверное, всякий раз есть надежда: а вдруг это пригодится?
— Что есть, то есть.
— И думаешь, этого твоего интереса никто не видит?
— Да я его и не скрываю.
— Вот я говорил: терпение, настойчивость… А нужна и смелость. Речь-то не только о воде, камнях, деревьях — об отношениях людей.
— О них, — согласился Пастухов.
— А крымская проблема имеет одно табу. И вокруг него столько наворочено!
Неожиданно подала голос жена Василия.
— Опять ты об этом? — сказала предостерегающе. — Может, хватит?
— А почему бы и нет? Говорим же, что не должно быть запретных тем…
— Мало ли что где-то в Москве говорят, а тебе здесь жить и работать.
— Вот так всегда, — будто извиняясь, улыбнулся Василий.
— Хватит. Свою норму уже выговорил, с двух работ «ушли», и сейчас небось где-нибудь на заметке. Пусть другие пишут и говорят, если им неймется. — Она даже вышла в знак протеста, однако тут же вернулась. Из-за гостей. Чтоб не испортить вечер.
— А я только и хотел историю одну рассказать… — Василий испытывал неловкость, но потом крякнул и махнул рукой. — Оказался я как-то в Керчи. Застрял на субботу и воскресенье. Дел осталось пустяк — подписать пару бумажек и отметить командировку, а все равно торчи до понедельника. И я решил: не раздражаться и провести время с пользой…
Пастухов подумал: как это в духе Василия — приказал себе не раздражаться и провести время непременно с пользой. Будто это всякий раз только от нас зависит!
— И в этот же вечер надрался в «Бригантине», — забежал вперед морячок.
— Кому что, — вздохнула Тусенька.
Василий как бы отмахнулся от этих реплик улыбкой.
— И в субботу утром отправился катером на Тамань. Часа два он, по-моему, туда шлепает…
— С остановкой на Средней косе, — с деловитой серьезностью подвыпившего человека то ли подтвердил, то ли уточнил морячок.