После освобождения меня сделали помощником первого секретаря. Должность неприметная, но требующая весьма большой степени доверия.
Однажды меня пригласил к себе Начальник управления НКВД. Я ему понадобилась для лучшего осуществления операции…»
Кто же это такая? — подумал Пастухов. Судя по всему, с теткой у нее были достаточно доверительные отношения. Записка-то никому не адресована, значит, написана для нее, тети Жени…
«Уже потом, размышляя и сопоставляя факты, — читал Пастухов дальше, — я вспомнила, что Грек — председатель исполкома — незадолго до того исчез, куда-то уехал. Это было, конечно, неспроста. Позже мне говорили, что он был предупрежден. Думаю, что кем-то вроде меня, узнавшем об операции. Вскоре он, кстати, вернулся в Крым. К грекам относились сравнительно либерально. Хотя последовательности, логики в этом не было. Многие греки были высланы, а тех из них, кто участвовал в подполье, тот же Начальник запретил вносить в списки подпольщиков и партизан. Вообще по нашему городу из этих списков велено было вычеркнуть всех высланных, будто их никогда здесь и не было.
Предполагалось провести объединенное заседание бюро горкома и райкома партии. На нем должны были присутствовать люди Начальника, и моей задачей было рассадить их среди татар, составлявших часть членов бюро, наилучшим образом.
О повестке дня заседания было сказано: выселение проституток из города.
Итак, я знала об операции, о ее истинном содержании и даже улавливала усмешливый подтекст в том, как сформулирована повестка дня. Чувствовала себя гадко. Во-первых, потому что относилась к самому Татарину, своему непосредственному начальнику, уважительно. А во-вторых, видела, хотя и не решалась самой себе в этом признаться, в происходящем обман, фарс, неприличие. С трудом верилось, что это делается по личному, как говорил Начальник, приказу товарища Сталина. Допустимо ли партийной этикой, нашими нормами скрывать, держать в тайне от первого секретаря, первого человека города, то, что в городе должно произойти? Дальше этого мои сомнения в то время не шли, но и этого было достаточно. Я привыкла и хотела считать себя честной партийкой».
Тут Пастухов невольно усмехнулся.
«Словом, я, помощник секретаря, все знала, а он, первый секретарь, ничего не знал. Но, по-моему, томился какими-то сомнениями или предчувствиями. Накануне спросил меня: «Вы не знаете, сколько проституток в городе?» Я пожала плечами, а он: «Неужели так много? Посмотрите, сколько пригнали машин…»
Машин было действительно много. На окраинах ими были забиты улицы.
Полагаю, что его могло насторожить составление списков. Хотя на первом этапе все было обычно, списки составляли так же — по домам, по дворам, по квартирам, — как и при подготовке к выборам. Но потом была выборка по национальному признаку, выборка подлежащих высылке.
Впрочем, давно известно: если человек не хочет чего-либо знать, то и не узнает, несмотря на всю очевидность. А тут и очевидности не было.
Бюро проходило вечером. Горком партии находился тогда в особняке на Пушкинской, где был потом Дом пионеров.
Я рассаживала людей Начальника среди членов бюро. Открыл заседание Татарин и предоставил слово Начальнику.
Я знала, что будет дальше, и все-таки испытала потрясение, а что же говорить о тех, кто ничего не знал!
Начальник встал и зачитал постановление о выселении татар и прочих.
Была минута смятения, но, похоже, участники заседания не отнесли это постановление к себе, не поняли, что оно распространяется и на них, что и они с этой минуты изгои. За что?! Но раздалась команда: «Сдать оружие!» Пистолеты были почти у всех. Тут я поняла, зачем между членами бюро устроились люди Начальника: надо было быстро разоружить эту публику, не допуская эксцессов…»
Из дальнейшего Пастухов узнал, что эксцессов, к счастью, не было.
Запись кончалась тем, что Татарин уже после смерти Сталина навещал родные места, встречался кое с кем, но с бывшей помощницей так и не повидался. Как она сама считала: не смог простить. В том, как это было сказано, Пастухову почудилась горечь.
Странно, что дома при нем обо всем этом никогда не говорили. Тоже табу? Интересно бы знать, что думал об этом отец… Впрочем, так ли уж интересно?