Сказала просто, без жеманства, но Пастухов почему-то такому признанию удивился.
Источник был ниже по тропе. В сгустившейся под деревьями темени его не было видно, но еще издали явственно послышалось бормотание, бульканье воды, днем не привлекавшее внимания. Можно было подумать, что темнота усиливает звуки или что этот ключ сродни тем существам, которые оживляются с наступлением ночи.
Пастухов попробовал было подсвечивать дорогу фонариком, но Лиза попросила:
— Не надо.
— Темно же.
— У меня такое чувство, будто свет привлекает внимание…
— Чье? — хмыкнув, сказал Пастухов и добавил успокаивающе: — Не фантазируйте.
На обратном пути она попросила:
— Дайте руку. Ничего не вижу.
Сказала спокойно, но прохладная от родниковой воды рука слегка дрожала.
Пастухов остановился и легонько привлек Лизу к себе. Она не противилась, но и не сделала сама никакого ответного движения. Это и сковало. Неудержимо хотелось крепче прижать ее к себе, обнять или хотя бы погладить по голове, но отвратительна была сама мысль, что вот-де дождался наконец своего, воспользовался минутной слабостью и беззащитностью женщины.
Продолжалось это считанные мгновения. Ни слова не говоря, Пастухов медленно повел ее за руку дальше.
Пройдет совсем немного, и он будет вспоминать эти мгновения как щемяще-сладостные. А тогда шел, томясь, проклиная и свой порыв, которому поддался, и проявленную при этом робость. Наклонись он к ней, отыщи губами губы, и все мучительное, необходимое было бы без слов сказано. Губы или, черт бы их побрал, уста — мягкие, расслабленные либо упрямо сжатые — сами по себе так красноречивы, даже когда их сковывает, выражаясь изящным стилем, немота…
То ли угадывая его состояние, то ли просто разряжая молчание, Лиза сказала:
— Вы ведете меня как овцу…
Ему послышался в этом смешок. Ответил:
— Фамилия такая…
Костер, когда вернулись к нему, окончательно притих, и только время от времени порыв зарождавшегося уже ночного бриза вызывал в нем словно бы судорогу.
Надо было взять себя в руки, отринуть вздорные мысли, не позволить себе показаться смешным…
— Лезайте, устраивайтесь, — сказал ей. Палатка была мала, вдвоем они только мешали бы друг другу. Добавил: — Возьмите себе спальный мешок.
Сам присел у костра. Стало холодно. К утру наверняка выпадет роса. Пастухов всегда удивлялся: откуда она берется при такой суши?
В палатку хотел залезть, когда Лиза окончательно устроится, но она позвала его почти сразу.
— Эй! Идите сюда, — сказала громким шепотом.
— Что случилось?
— Спальный мешок только один…
— И что же?
— А вы?
Ему стало вдруг весело:
— Завернусь в одеяло и буду стеречь ваш сон.
— Оставьте шутки для кого-нибудь. Я придумала: одеяло можно постелить, а мешком укрыться — он легонький и теплый. Я только не умею его расстегнуть…
Она не умеет… Еще бы! Японский пуховый мешок на молниях и кнопках был гордостью Пастухова. Расстегнув, его в самом деле можно превратить в одеяло.
— Почему вы говорите шепотом? — рассмеялся он.
— А вы тоже не басите, — сказала она обиженно.
Как бы хотелось Пастухову увидеть в этот миг ее лицо! Лиза не переставала удивлять его. Подумал: а они ведь ни разу еще не назвали друг друга по имени, хотя она для него давно уже (так ли давно? — тут же спросил себя), давно уже — просто Лиза.
Когда Пастухов залез в палатку, она объяснила — не шепотом, но тоже приглушенно:
— Мне кажется, что кто-то все время смотрит на меня. И прислушивается. Можете это понять?
«Боишься, голубушка, ночи, леса, гор… Чувствуешь себя не в своей тарелке… Вот и слетела спесь…» — подумал он, но ответил просто:
— Могу.
Он избегал прикасаться к ней, но иногда их руки нечаянно сталкивались. Ее руки были теплы, легки и быстры.
Устроив все как нужно и вполне буднично пожелав ему спокойной ночи (Пастухову почуялось в этом предостережение), Лиза легла на правый бок лицом к стенке, повернувшись к нему спиной, и затихла.
«Ну и пусть, — подумал он, — ну и пусть…»
Он словно наблюдал за собой, потешаясь, со стороны и как бы давал самому себе советы. Лучше всего было побыстрее заснуть. Из каких-то глубин всплыло: «И не введи в искушение…» Это вдруг показалось так смешно, что едва не расхохотался. «Вот и славно, — подумал. — Вот и молодец, что не теряешь чувства юмора…»
Ну что ж, он ляжет на левый бок, придвинется к ней спиной, чтобы было теплее, и начнет считать до трех тысяч — когда-то при бессонницах это помогало… Но перед этим надо надеть еще один свитер — ночь с самого начала обещала быть холодной. Не успел.