– Поторопись, мастер боя. К утру Врата закроются навеки.
Ратибор упрямо склонил голову, сверкнув непокорным взглядом:
– Прости, Наставник. Я остаюсь с Правителем, – голос воинствующего Ура дрогнул, впервые выказывая волнение, и он добавил: – Я остаюсь во славу Перуна!
Наставник взглянул на Правителя, спокойно сложившего руки на своей груди. После длительного молчания он понимающе кивнул:
– Ты удивил меня, мой лучший ученик, когда создал Врата. Сегодня же я просто восхищен силой духа, пылающего в твоей груди. Тобою восхищен и Ратибором! Урай навеки запомнит ваши имена. – Направившись к Вратам, Наставник задержался у пылающей подковы и обернулся. – Не забывайте главного: дух вечно жив. И смерть – лишь избавленье от слабой оболочки тела. Смерть – это и начало, и конец одновременно. Один лишь дам совет: спасти посевы от огня поможет только дождь. Пусть плачут небеса, чтобы погасить то пламя, что разожгли безумные создания Чернобога. Удачи в битве!
Он скрылся в полыхающих Вратах. И лишь его протяжные слова достигли слуха Правителя и Ратибора: «И вы не будете одни, покуда с вами Он...»
– Что сказал Наставник?
Правитель усмехнулся, обнимая Ратибора за плечи, и пояснил:
– Он нам сказал, что с нами Род. Пока горит в нашей груди его огонь, мы не одни.
Ратибор кивнул, грустно оглядывая мертвый корабль:
– Нет, я не о том! Пусть плачут небеса, чтоб погасить огонь... О чем это, брат?
Правитель вздохнул, не поднимая глаз от пола. Направившись в глубь корабля, он лишь глухо проронил:
– Вода. Земля должна омыть себя.
Глава 17
Двери распахнулись, пропуская в покои Сиявуша взволнованного воеводу Хорезма. Громыхнув пол тяжелым походным мешком, воевода обернулся к страже, прорычав:
– Прочь отсюда!
Угрюмые стражники окинули Сиявуша вопрошающими взглядами и получили молчаливое согласие царя.
– Как прикажешь тебя понимать, воевода? – в тихом голосе царя прозвучали стальные угрожающие нотки. – Ночь на дворе. Надеюсь, что-то безумно важное заставило тебя потревожить мой покой. Если нет...
Воевода подошел к царю и покорно рухнул на колени, подвигая к нему мешок плененного волхва.
– Не вели казнить, великий царь. Не касалась моя рука содержимого. Лишь заглянул – и сразу к тебе. Не вели казнить.
Воевода склонил голову в поклоне, чем вызвал немалое удивление Сиявуша.
– Что там? Что могло так испугать моего храброго воеводу? – Царь склонился к походному мешку, осторожно ослабляя узел и заглядывая внутрь. – Золото? Всего лишь? – Расстроенный Сиявуш отошел к своему ложу, вновь собираясь лечь спать. – Утром сдашь в казну. Потом потешишь меня рассказом, кого из купцов обобрал.
Руки воеводы нырнули в мешок, вынимая наружу несколько золотых пластин, исписанных арийским письмом.
– Да ты взгляни, великий царь! Взгляни!!
Сиявуш недовольно вернулся к воеводе, брезгливо принимая из его рук пластины.
– Золото как золото... – Глаза его удивленно распахнулись, едва лишь он пробежался взглядом по письменам. – Что это? Где ты это взял?
Воевода поднялся с колен, опасливо озираясь по сторонам, словно в царских покоях их кто-нибудь мог подслушать.
– Волхва Перунова схватили. Буянил больно, стражу избил. В темницу заточили. Сказал, что к тебе путь держал.
Сиявуш понимающе кивнул головой, вчитываясь в рунические письмена.
– Молодец, воевода. – Царь принялся копаться в мешке, разглядывая начертанные знаки и рисунки. – Ну, раз ко мне путь держал, стало быть, мне он этот мешок и нес. А потому не о чем горевать. Гляди-ка, летающая ладья!
Воевода покосился на золотую пластину, на которой был начертан рисунок с изображением летающего корабля Уров.
– Чудеса! – прошептал воевода, потянувшись к пластине. – А это что? Похоже на гору, взмывшую к небесам.
Сиявуш недовольно шлепнул его по руке.
– Куда руки тянешь? В темницу захотел?!
Воевода поспешно отступил, опуская глаза долу:
– Прости, Повелитель. Не корысти ради, из любопытства рука потянулась.
Сиявуш недовольно нахмурился, с трудом поднимая с пола тяжелый мешок.
– Ступай, воевода. Жду тебя на рассвете.
Воевода бросился к выходу, растерянно задержавшись в двери:
– А с волхвом тем чего делать? Того? – Он провел ладонью вдоль горла, красноречивым жестом спрашивая соизволения.
Сиявуш недовольно поморщился, вновь окинув взглядом пластину с непонятными ему письменами.