Эта ночь ничем не отличалась от предыдущих — обманчивая тишина давила на плечи, предвещая неминуемое. Мы словно оказались заперты в проклятом ящике, в клетке, откуда нет выхода. Дикий, леденящий душу страх сковывал меня каждый раз, когда я подходила к дверям школы и просто смотрела на них. Сможем ли мы с Марком вырваться из этого ада и добраться до моего дома? Ждут ли меня там мои родители? Живы ли они вообще?..
— Ты чего тут застыла? — грубый голос Эдика я узнала бы даже в кромешной тьме. Слава Богу, в последнее время наши пути почти не пересекались — я изо всех сил старалась избегать этого отвратительного человека.
— Ничего, — прошептала я, поеживаясь.
— Да у тебя сейчас такое лицо, будто ты залпом выпила лимонный сок, — а какое, интересно, лицо у меня должно быть, когда я вижу перед собой самое ненавистное существо на свете?
— Как трогательно, что ты научился различать человеческие эмоции.
Усмешка Эдика была полна яда, но я старалась не реагировать. Каждая его фраза — словно удар ножом, каждое слово — как плевок в душу. Я помнила прошлое, помнила его жестокость, и ненависть к нему была всепоглощающей. Но сейчас, в этом мире, где смерть ходила по пятам, даже он казался лишь жалкой тенью прежнего себя.
Я отвернулась к двери, пытаясь сдержать дрожь. Страх был моим постоянным спутником, он грыз меня изнутри, лишая покоя. Родители… мысль о них была одновременно и спасением, и мучением. Живы ли они? Или тоже стали жертвами этой чудовищной эпидемии? Представлять их мертвыми было невыносимо.
— Ты вечно впиваешься взглядом в эту дверь, когда проходишь мимо, что в ней такого особенного?
— Ищу лазейки, уязвимые места. В нашем положении нужно быть готовыми ко всему.
— Всё такая же… странная, — фыркнул он, — и до жути раздражающая.
— Взаимно, — прошептала я, чувствуя, как к горлу подступает ком отчаяния.
Я чувствовала его взгляд, прожигающий спину, словно клеймо. Он всегда умел находить самые болезненные точки, самые уязвимые места. Ирония судьбы — оказаться в одной лодке с тем, кто когда-то эту лодку топил. Но сейчас, когда мир вокруг рушился, старые обиды казались мелочными, хотя боль никуда не делась. Она клубилась где-то глубоко внутри, готовая в любой момент вырваться наружу.
Я глубоко вдохнула, стараясь унять дрожь. Нужно быть сильной. Ради себя, ради родителей, ради призрачной надежды, что еще теплилась в сердце. Страх — это паралич, он сковывает и не дает двигаться вперед. Нужно использовать его, как топливо, как стимул к действию.
— Мы оба изменились, Эдик, — тихо произнесла я, не оборачиваясь. — Этот мир изменил нас. И не в лучшую сторону.
Свет ламп замерцал, словно объятый предсмертной дрожью, предвещая неминуемую тьму, словно в кошмарном фильме ужасов. И вот, все погрузилось в чернильную бездну, оставив школьный холл во власти мрака. Сердце оборвалось и ухнуло в пропасть. Конечно, где-то в глубине души я предчувствовала скорую тьму, но не думала, что она обрушится так стремительно. И когда Эдик грубо схватил меня за локоть, сердце рухнуло в бездну отчаяния.
— Отпусти, прошу, что ты делаешь?
— Просто хотел убедиться, что это не только мне свет померк, — пробормотал он.
— Лучше бы только тебе, — прошипела я, отдергивая руку. — Отпусти меня, нужно найти фонарик.
— И как ты собираешься сделать это в кромешной тьме?
— На ощупь, Эдик! Мы не беспомощные котята, забившиеся в угол. Здесь должны быть аварийные выходы, указатели… хоть что-то!
Я вырвала свою руку, чувствуя, как его пальцы, словно ледяные змеи, скользят по моей коже, оставляя мерзкий, липкий след. Развернувшись, я бросилась в непроглядную, поглощающую черноту, протягивая руки вперед, словно ослепшая. Каждый шаг отдавался болью, страх парализовал, сжимая сердце в тиски, не давая вдохнуть. Казалось, я бреду по самому краю бездны, готовая в любую секунду рухнуть в ее зияющую пасть.
— Подожди, — прошептал его голос у самого уха. — Не уходи так далеко.
Я почувствовала его горячее, обжигающее дыхание на своей шее, и ужас, словно ледяной вихрь, пронзил меня насквозь. Инстинктивно оттолкнув его, я вновь ринулась в темноту.