— Черт! — ком в груди рос с чудовищной скоростью, боль душила, поглощала целиком.
— Насть…
— Они должны были что-то оставить! Не могли же они просто уйти, ничего не взяв, ничего не сказав! — бросилась обратно в коридор, лихорадочно шаря в шкафчиках, где хранились мамины расчески, пудры, лаки… хотя разум шептал, что это абсурд, записка не может быть здесь, она должна быть на видном месте, верно? Пелена застилала глаза, я даже не заметила, как столкнулась с Марком.
— Отойди! Мне нужно найти записку, хоть что-нибудь!
— Насть…
— Я сказала отойди! — толкнула его изо всех сил в грудь. Марк отшатнулся, потирая ушибленное место. Жалость в его глазах сломила меня окончательно. Бросилась в родительскую комнату, голова кружилась, а перед глазами все та же проклятая пелена слез, которые не желали уходить, как бы я ни старалась. Как бы ни старалась…
Бессилие. Вот что я чувствовала. Бессилие перед этой пугающей пустотой, перед тишиной, которая звенела в ушах, перед страхом, который ледяными пальцами сжимал сердце. Я опустилась на пол, прямо посреди родительской спальни, и разрыдалась. Горько, надрывно, как ребенок, потерявшийся в огромном, незнакомом городе. Где они? Что случилось? Почему просто ушли, оставив меня одну в этом ледяном склепе?
И единственное, что я могла — это кричать в пустоту, надеясь, что мой голос, пропитанный отчаянием, долетит до них, где бы они ни были.
Марк молча вошел в комнату и присел рядом. Не обнял, не сказал ободряющих слов — просто был рядом. И этого было достаточно. В тишине его присутствие стало единственным якорем, удерживающим меня от полного погружения в безумие. Я уткнулась ему в плечо, глотая слезы.
***
Сколько времени мы здесь застряли? Час? Два? Время тянулось мучительно, пока я оплакивала горькую правду: родителей нет. Их просто нет. И сколько бы я ни металась в отчаянных поисках хоть какой-то записки, ничего. Ни следа. Их здесь не было… Их больше нет.
— Ты как? — Марк смотрел с тревогой.
— А как, по-твоему, я должна быть? — слова вырвались хрипло. Глаза горели от дикой боли, словно их выжигали изнутри. Нога пульсировала, вся в запекшейся крови. — Принеси воды, пожалуйста… На кухне, в нижних шкафчиках, бутилированная. Мама всегда только такую пила. Никогда из-под крана… Зачем я тебе это говорю? — я прислонилась к родительской кровати, отчаянно пытаясь вдохнуть знакомый запах дома, но от него почти ничего не осталось. Совсем ничего… лишь тень воспоминаний.
— Хорошо, сейчас принесу, — Марк торопливо ушел на кухню. Коснувшись окровавленной штанины, я попыталась приподнять ее, но спекшаяся кровь держала мертвой хваткой. Черт, как же больно! Собрав остатки сил, я разорвала ткань и увидела под ней багровые, чудовищные царапины. Мертвец поцарапал меня… он… Ха! Какая горькая ирония! В поисках родителей сама же стану одним из них…
Кажется, слезы иссякли, оставив лишь выжженную пустыню внутри. Поднявшись, я побрела на кухню. Марк метался у шкафов, распахивая дверцы одну за другой в отчаянных поисках воды.
— Последняя, — прошептала я, едва слышно.
— Черт, я так и знал… просто надеялся, — он усмехнулся, а я прошла мимо, к столу.
— Марк.
— Насть, то, что их здесь нет, еще ничего не значит…
— Марк.
— Может, у них не было возможности добраться сюда, хаос же кругом…
— Марк, да выслушай же ты меня! — Он протянул мне бутылку воды. — Бери все ценное и уходи.
— Чего?
— Марк, в шкафу полно еды, ключи от маминой машины на тумбочке, скорее всего, она на стоянке возле дома. Бери ее и уезжай.
— Выгоняешь, не дав передышки? Вот тебе и благодарность, — огрызнулся Марк. — Разочаровалась, что их здесь нет? Я же говорил, лучше не знать, а искать убежище, а не пытаться найти то, что потеряно. Это почти невозможно.
— Дело не в этом.
— А в чем? В том что случилось в медпункте? Или в столовой?
— Марк, чтоб тебя… я заражена! Понял? — Мой взгляд упал на окровавленную ногу. — Я заражена, Марк! Я стану одной из них, а этот дом — моя могила, ясно? Но я хочу, чтобы ты выжил! — Его глаза буравили мою ногу, словно пытаясь найти подтверждение, мольбу об опровержении.
— Покажи.
— Марк…