— Сядь, черт возьми, и дай мне эту проклятую ногу! — Громкий крик заставил меня вздрогнуть, и я тут же опустилась на стул, стоявший за спиной. Черные глаза впились в меня, но прочитать что-либо в них было невозможно.
Марк опустился на колени, и его прикосновение, даже сквозь ткань джинсов, обожгло мою кожу, словно клеймо. Он медленно задрал штанину, и в сгустившейся тишине время словно остановилось. Казалось, прошла вечность, прежде чем он нарушил молчание. Голос его был хриплым от сдерживаемых эмоций, будто в горле застрял острый осколок.
— Это царапины.
— Да, он меня поцарапал… этот мертвец у арки.
— Но это не укус, Настя.
— Но это царапины! Видишь? Глубокие!
— Мы не можем знать, обратишься ты или нет… мы просто не знаем, — прошептал он, и в его голосе звучала неподдельное беспокойство.
— Но это оставил мертвец!
— Черт, прекрати! — выдохнул он, слишком тяжело — Мы знаем, что обращаются от укусов! Но о царапинах ничего не известно! Господи… скажи мне, где в этом гребанном доме аптечка?
Пока Марк искал аптечку, я судорожно перебирала в голове все, что не успела… Господи, да всего не перечислить. Слишком много. Теплые руки бережно омывали спиртом запекшуюся кровь, боль пронзала ногу огнем, и я просто не знала, что делать дальше. Как же я надеялась, что родители будут дома… Но их не было, и я отчаянно гнала от себя мысль о том, что делать, если их не окажется здесь. Боже… А еще я могу превратиться в эту ходячую тварь, и эта квартира станет моей могилой.
— Царапины неглубокие, — Марк оторвал кусок бинта и начал обматывать ногу. Но физическая боль была ничем по сравнению с той, что разрывала меня изнутри.
— Все равно тебе нужно уходить.
— Я тебя не оставлю. — Он поднял на меня свои почти черные глаза, но я снова не могла понять, что он чувствует. Боль? Сожаление, что не смог довести меня в целости домой?
— Марк…
— Я не оставлю тебя! И разговор окончен, — грубо прервал он меня. Я вздрогнула от его крика и опустила голову.
— Я не хочу, чтобы ты пострадал, ну как ты не понимаешь?
— Да это гребаная царапина, а не укус! И мы даже не знаем, превращаются ли от царапин! Ты не можешь ничего утверждать наверняка!
— Но сам факт! Что, если я обращусь? Что, если я захочу тебя убить?! Что ты тогда будешь делать?! Что?! Я не хочу, чтобы ты видел меня такой! Не хочу… — Я замотала головой. Сердце бешено колотилось, отдаваясь болью в груди, а тошнота подкатила к горлу, как только я представила, что превращаюсь… Я не хочу, не хочу бродить по улицам и убивать! Я не хочу жрать человеческую плоть! Я стану просто монстром…
— Пообещай, что убьешь меня, если я превращусь.
— Настя… — Я вскочила со стула и вцепилась в его толстовку.
— Пообещай, черт тебя возьми! Пообещай, Марк! Я не хочу становиться этим монстром. Я не хочу причинять вред ни тебе, ни кому-либо другому! Прошу… Пообещай, Марк! — Я сильнее сжала его толстовку, тряся его за плечи. Долгое молчание резало душу острее ножа. Мне было чертовски страшно… Страшнее, чем когда я впервые вышла на улицу после начала всего этого. Страшнее, чем, черт побери, не увидеть родителей дома… — Пожалуйста… Пообещай. — Я опустила голову на его плечо, уткнувшись в толстовку. Терпкий запах миндаля ударил в нос, и я жадно вдохнула этот такой знакомый и отчасти уже родной запах.
— Хорошо, я… — Он запнулся на полуслове. — Я обещаю. — Я почувствовала, как с сердца сваливается огромная тяжесть. Но страх все еще сковывал каждую клеточку тела…
***
Весь оставшийся вечер между нами повисла тишина, тяжёлая и давящая. Я потерялась в лабиринте собственных мыслей, не зная, куда бежать от надвигающегося ужаса. Благо, в баке ещё плескалась вода, и мы смогли смыть с себя липкую грязь страха и отчаяния под душем. Переодевшись в привычную одежду, я бродила по осиротевшей родительской комнате, как тень, в безумной надежде отыскать хоть какую-то зацепку в этом проклятом доме. Но какой в этом смысл? Я ведь обречена. Стоит ли вообще продолжать поиски? Сколько времени мне отпущено до полного погружения в эту кошмарную бездну? До превращения в ходячего мертвеца. Марк говорил, его друг стал чудовищем за двенадцать часов. Но его тело разрывали муки: жар, бред, тошнота. Меня лишь слегка подташнивало, может быть, от голода? Ведь мы с Марком не ели почти сутки. Температуры не было, галлюцинации не терзали разум. Неужели маленькая царапина требует больше времени для необратимого превращения? Рана неглубокая, может быть, зараза ещё не успела полностью завладеть моим телом. Возможно, мне даровано чуть больше времени, чем эти злополучные двенадцать часов? Я металась в неведении, и с каждой минутой мрак сгущался вокруг меня, голова кружилась, а тело била дрожь, словно я оказалась в ледяной могиле. Нет, жара не было, я ежечасно, в панике, прижимала градусник к коже, моля о чуде. Меня трясло от всепоглощающего страха, от беспомощности и разъедающей жалости к себе.