— Насть, пойдём, тебе нужно поесть, — Марк робко заглянул в комнату. Я хотела забаррикадироваться здесь, отгородиться от всего мира, но понимала, что тогда лишу Марка возможности избавить меня от грядущего кошмара. Какая горькая ирония судьбы: человек, которого я целовала, к которому, казалось, испытывала что-то большее, станет моим палачом.
— Я не голодна, — прошептала я, стоя спиной к нему, наблюдая, как багряный закат окрашивает небосвод.
— Тебе нужно поесть, чтобы быть сильной.
— Мозги потом буду есть, — съязвила я, пытаясь скрыть дрожь в голосе.
— Прекрати этот кошмар и, чёрт побери, поешь со мной! К тому же, нам нужно найти свечи, я не собираюсь рыться в этой огромной квартире без твоего разрешения.
— Это просто очередная квартира, Марк.
— Это твой дом, — его тёплое дыхание коснулось моей макушки, и я невольно вздрогнула.
— Зачем ты подходишь так близко? Ты же знаешь, что я заражена.
— Хочу и подхожу. Ты ещё в здравом уме и, вроде бы, не пытаешься меня сожрать.
— Ты вообще бесстрашный? — Его карие глаза проникали в самую душу, вызывая смятение и тревогу.
— Идём поедим, — он направился на кухню, и мне ничего не оставалось, кроме как покорно последовать за ним.
Еда утратила вкус дома, хотя Марк и постарался. Я даже удивилась, что он умеет готовить.
— Ты умеешь готовить, — подчеркнула я, чтобы разбить тяжелую тишину, нависшую между нами. Она давила, шептала о моей скорой участи, о том, что и я стану чудовищем.
— Я вырос в приюте. Там либо ешь, что дают, либо учишься готовить сам. Я выбрал второе.
Несмотря на вкус, я не смогла съесть и половины. Ком в горле не давал проглотить ни куска. Тишина и напряжение казались невыносимыми. Дом, кухня… все вокруг стало чужим, словно я попала в совершенно незнакомое место. Сумерки сгустились слишком быстро.
— Пойду поищу свечи, — сказала я, поднимаясь из-за стола. Кладовка была в коридоре, маленькая дверца, где хранились продукты и всякий хлам. Мы с мамой часто разбирали его, стараясь выбросить ненужное. Но папа всегда ворчал, что все это пригодится. Теплые воспоминания нахлынули волной, и я невольно улыбнулась. Подойдя к полке, я открыла старый альбом. Фотографии с моря, из путешествий, свадебные снимки родителей, мои детские фотографии… Как же я хочу, чтобы это поскорее закончилось.
Найдя свечи и пару фонариков, я вернулась на кухню. Марк сидел на подоконнике. Зажигая свечи, я осветила почти погрузившуюся в темноту кухню. Открыв один из шкафчиков, я достала пачку сигарет. Отец всегда курил только дорогие. Наверное, это у меня от него. Мама всегда ворчала, когда он курил на кухне у окна. Я затянулась, глубоко, жадно вдыхая никотин. Мятный вкус наполнил все вокруг, а по телу пробежали мурашки от этого щемящего запаха, напоминавшего об отце. Подойдя к окну, я протянула пачку Марку. Он молча вытянул сигарету, и я прикурила ему.
— Откроешь окно? — присев на стул у подоконника, я взглянула на еле виднеющийся огонек вдали. Неужели там кто-то есть? Неужели мы не одни выжили в этом кошмаре?
Марк молча распахнул окно, впуская в кухню колкий ночной воздух, который тут же вступил в борьбу с удушливой пеленой табачного дыма. Я выпустила тонкую струйку дыма, глядя, как она тает в непроглядной ночи, словно последние надежды.
— Мне страшно, — прошептала я, словно исповедуясь вселенной, боясь разбудить тишину. Я почувствовала, как напряглось его тело, словно стальная пружина.
— Мне тоже, — признался он тихо. Как я могла подумать, что он не боится? Черт, он такой же живой человек, как и я, с таким же грузом страха внутри. — Но… — он запнулся, прикусив щеку, и глубокая складка пролегла между его бровей, — …я не оставлю тебя. И я… выполню обещание… — Он хотел сказать что-то еще, я видела это, но слова застряли у него в горле, словно ком. Может, не хотел говорить, может, не мог. Мне было все равно. Всякий смысл давно потерялся в этой бездне. Оставалось лишь ждать и молиться, чтобы эта проклятая царапина оказалась всего лишь царапиной, не больше.