— Порнуха? — в его голосе звучала насмешка.
— Это телик же, но не вживую! Тем более такое… — я запнулась, оборвав себя на полуслове. Хотела сказать: красивое тело, идеальное? Но я не знала, какие слова подойдут для его описания. Он не был худым, но и горы мышц не выпирали из-под кожи, как у тех парней, что любят этим хвастаться. Может, дело было в татуировках, придававших его облику какую-то дикую, завораживающую красоту?
— Какое? — он не отставал.
— Боже, иди оденься! — его шаги приблизились, и я выдохнула, но тут же замерла, почувствовав его горячее дыхание на своей макушке.
— Так ты смотрела порнуху? — он серьезно спрашивал это сейчас? Мои щеки и уши горели, словно к ним приложили раскаленные угли.
— Нет!
— Ложь, — хмыкнул Марк.
— Обязательно это спрашивать так близко, подходя ко мне? Это можно было спросить и там, где ты стоял!
— Так ведь интереснее.
— Что?
— Мне нравится, когда ты смущаешься. Ты забавная, и начинаешь нести всякую чушь, — вот ведь гад!
— Ох, спасибо, — пробормотала я, словно окаменев, чувствуя, как жар его тела обжигает меня.
— А еще замираешь, как статуя, — наклонившись, он поднял лопатку, упавшую на пол. — Выглядит аппетитно.
— Прошу, оденься, иначе обедать будешь один.
— Ладно, ладно, стесняшка, — я почувствовала, как его губы коснулись моей щеки. — Кстати, мне понадобится твоя помощь, — о боже… В чем? Только не говори, что… — Тебя несет не в то русло, Насть, ай-ай, какая ты извращенка! — услышав его искренний смех, я готова была провалиться сквозь землю от пошлых мыслей, заполнивших мою голову. Марк ушел, оставив меня с лопаткой в руке, стоящей у плиты, и с красным лицом, как у спелого помидора.
— Я не извращенка! — крикнула я ему вслед достаточно громко, чтобы он точно услышал меня.
Надежда: Часть 2.
***
В звенящей тишине комнаты я стояла перед зеркалом, сжимая в руке ножницы, а Марк неподвижно сидел на стуле, его взгляд прожигал меня насквозь. После недавнего обеда, сотканного из колкостей и непонятных шуток, его слова о "небольшой помощи" вдруг обрели зловещий смысл. Неужели я сама толкнула нас в эту пучину? Неужели я извращенка?
Но нет, все гораздо проще. Он попросил меня отстричь его непокорные кудри. За долгие дни они отросли, превратившись в густую гриву, и теперь мешали ему. Сердце сжималось от жалости к этим черным локонам. Я не парикмахер, мои познания ограничивались лишь невинными детскими играми с куклами. Но разве это так уж отличается?
Взяв в руки первую прядь, я поразилась ее мягкости. Она оказалась шелковистой и податливой, словно живая.
— Ты смотришь на них с таким сочувствием, — прервал тишину его голос.
— Они такие милые, — прошептала я, проводя пальцами по его шевелюре. Осторожно, стараясь не отрезать слишком много, но и избавить его от надоедливых прядей, я сделала надрез. В памяти всплыл образ нашей первой встречи – тогда его волосы были аккуратно подстрижены.
— Серьезно? Я похож на барашка...
— Именно поэтому они и милые.
— Ты правда считаешь, что я похож на барашка?
— Заметь, это ты сам сказал, — ответила я, пожимая плечами и колдуя над его волосами, бросая на него робкие взгляды в зеркале. Он сидел неподвижно, прожигая меня взглядом.
— Боишься, что налысо обстригу?
— Да нет, я был лысым в девятом классе, кажется.
— Интересно было бы увидеть.
Прошло время, прежде чем я отложила ножницы, разглядывая свою работу с тревогой. Где-то неровно, где-то, возможно, и вовсе срезала лишнее… Но, по крайней мере, теперь шерсть не будет лезть ему в глаза.
– Тебя подстричь? – вдруг спросил он, прикоснувшись к своим светлым волосам. Я взглянула на свои посеченные кончики, словно оборванные когтями кошки.
– Не думаю, что это хорошая идея.
– Я, вообще-то, стриг ребят в детдоме.
– Ага, налысо. А меня налысо не надо, боже упаси! Кстати, все хотела спросить… А ты помнишь… ну, своих родителей? – Я знала, что это некрасиво. Возможно, я бью прямо по больному месту, разрываю старую рану. Но мне было так важно узнать, почему он оказался там. Что могло произойти в этом жестоком мире, что родители оставили его? Какая трагедия должна была случиться?
– Нет, – он встал со стула. – Я их не знаю и не помню. Я был еще младенцем, когда меня сдали в детдом. И я не хочу знать причину, почему они оставили меня. Нет желания ворошить прошлое, – он пожал плечами. Могла ли я сказать, что он обижен на своих родителей? Могла ли я сказать, что растеребила его старую боль? Нет. Казалось, ему действительно было все равно. Ледяное безразличие вместо боли – это пугало меня больше всего.