Выбрать главу

— Порнуха? — в его голосе звучала насмешка.

— Это телик же, но не вживую! Тем более такое… — я запнулась, оборвав себя на полуслове. Хотела сказать: красивое тело, идеальное? Но я не знала, какие слова подойдут для его описания. Он не был худым, но и горы мышц не выпирали из-под кожи, как у тех парней, что любят этим хвастаться. Может, дело было в татуировках, придававших его облику какую-то дикую, завораживающую красоту?

— Какое? — он не отставал.

— Боже, иди оденься! — его шаги приблизились, и я выдохнула, но тут же замерла, почувствовав его горячее дыхание на своей макушке.

— Так ты смотрела порнуху? — он серьезно спрашивал это сейчас? Мои щеки и уши горели, словно к ним приложили раскаленные угли.

— Нет!

— Ложь, — хмыкнул Марк.

— Обязательно это спрашивать так близко, подходя ко мне? Это можно было спросить и там, где ты стоял!

— Так ведь интереснее.

— Что?

— Мне нравится, когда ты смущаешься. Ты забавная, и начинаешь нести всякую чушь, — вот ведь гад!

— Ох, спасибо, — пробормотала я, словно окаменев, чувствуя, как жар его тела обжигает меня.

— А еще замираешь, как статуя, — наклонившись, он поднял лопатку, упавшую на пол. — Выглядит аппетитно.

— Прошу, оденься, иначе обедать будешь один.

— Ладно, ладно, стесняшка, — я почувствовала, как его губы коснулись моей щеки. — Кстати, мне понадобится твоя помощь, — о боже… В чем? Только не говори, что… — Тебя несет не в то русло, Насть, ай-ай, какая ты извращенка! — услышав его искренний смех, я готова была провалиться сквозь землю от пошлых мыслей, заполнивших мою голову. Марк ушел, оставив меня с лопаткой в руке, стоящей у плиты, и с красным лицом, как у спелого помидора.

— Я не извращенка! — крикнула я ему вслед достаточно громко, чтобы он точно услышал меня.

Надежда: Часть 2.

***

В звенящей тишине комнаты я стояла перед зеркалом, сжимая в руке ножницы, а Марк неподвижно сидел на стуле, его взгляд прожигал меня насквозь. После недавнего обеда, сотканного из колкостей и непонятных шуток, его слова о "небольшой помощи" вдруг обрели зловещий смысл. Неужели я сама толкнула нас в эту пучину? Неужели я извращенка?

Но нет, все гораздо проще. Он попросил меня отстричь его непокорные кудри. За долгие дни они отросли, превратившись в густую гриву, и теперь мешали ему. Сердце сжималось от жалости к этим черным локонам. Я не парикмахер, мои познания ограничивались лишь невинными детскими играми с куклами. Но разве это так уж отличается?

Взяв в руки первую прядь, я поразилась ее мягкости. Она оказалась шелковистой и податливой, словно живая.

— Ты смотришь на них с таким сочувствием, — прервал тишину его голос.

— Они такие милые, — прошептала я, проводя пальцами по его шевелюре. Осторожно, стараясь не отрезать слишком много, но и избавить его от надоедливых прядей, я сделала надрез. В памяти всплыл образ нашей первой встречи – тогда его волосы были аккуратно подстрижены.

— Серьезно? Я похож на барашка...

— Именно поэтому они и милые.

— Ты правда считаешь, что я похож на барашка?

— Заметь, это ты сам сказал, — ответила я, пожимая плечами и колдуя над его волосами, бросая на него робкие взгляды в зеркале. Он сидел неподвижно, прожигая меня взглядом.

— Боишься, что налысо обстригу?

— Да нет, я был лысым в девятом классе, кажется.

— Интересно было бы увидеть.

Прошло время, прежде чем я отложила ножницы, разглядывая свою работу с тревогой. Где-то неровно, где-то, возможно, и вовсе срезала лишнее… Но, по крайней мере, теперь шерсть не будет лезть ему в глаза.

– Тебя подстричь? – вдруг спросил он, прикоснувшись к своим светлым волосам. Я взглянула на свои посеченные кончики, словно оборванные когтями кошки.

– Не думаю, что это хорошая идея.

– Я, вообще-то, стриг ребят в детдоме.

– Ага, налысо. А меня налысо не надо, боже упаси! Кстати, все хотела спросить… А ты помнишь… ну, своих родителей? – Я знала, что это некрасиво. Возможно, я бью прямо по больному месту, разрываю старую рану. Но мне было так важно узнать, почему он оказался там. Что могло произойти в этом жестоком мире, что родители оставили его? Какая трагедия должна была случиться?

– Нет, – он встал со стула. – Я их не знаю и не помню. Я был еще младенцем, когда меня сдали в детдом. И я не хочу знать причину, почему они оставили меня. Нет желания ворошить прошлое, – он пожал плечами. Могла ли я сказать, что он обижен на своих родителей? Могла ли я сказать, что растеребила его старую боль? Нет. Казалось, ему действительно было все равно. Ледяное безразличие вместо боли – это пугало меня больше всего.