— Как сто лет этому дубу исполнится, так все на лад в мире и пойдет. А твоя деревня, Белослав, уже с сего дня горя ведать не будет. Скоро путник к вам явится, Калачом кличут. Пусть остается — здесь судьба его. Вон в той избе славная девчушка подрастает. — Вестун взмахнул рукой, указывая на один из домов. Затем, нежно прикоснувшись пальцами к вонзенному в землю посоху, он добавил: — Калачу тому передай, пусть поливает мой дуб до самой своей старости. Пора ему насельником стать, так и передай.
Вестун быстро зашагал прочь, оставив изумленного Белослава в одиночестве. Две крупные слезы скатились по щекам старика, когда на порог вышла Любава. Взглянув на плачущего мужа, она всплеснула руками, воскликнув:
— Ты чего, отец?! Не смотри ты на меня, бабу дурную! У меня вечно глаза на мокром месте. Сам ведь говоришь — живы будут.
Белослав лишь отмахнулся от нее, указывая на посох, вонзенный старцем в землю у ворот. Из безжизненной палицы прямо на глазах появились молодые ветви побега, стремительно распускающие зеленые листья.
— Гляди, Любава? В один миг корни пустил! — Белослав обернулся к жене, хватая ее за плечи. — Знаешь ли ты, баба глупая, кого ты водой поила?!
Любава испуганно попятилась, глядя на мужа, будто на полоумного. Глаза старейшины радостно сверкали, словно новая жизнь вспыхнула в его затухающей груди. Хватая жену за плечи и заключая ее в объятия, Белослав пояснил:
— Это был Белобог. Я говорил с Богом… — Слезы радости вновь потекли по его щекам, и он негромко повторил грустные слова Вестуна: «Чужую беду рукой разведу, лишь своей помочь не могу». Это ж он о своем брате горюет — о Чернобоге!
* * *…Морока неторопливо шла лесной тропой, грустно глядя себе под ноги и тихо разговаривая сама с собой.
— Вот так, подруги. Если бы не Беспута, горела бы я синим пламенем. Эх, Лиходей, за что ж ты так со мной обошелся? Я ведь никогда вас не предавала. Только теперь не пойду я к вам, потому как тошно мне на душе. — Колдунья всхлипнула, остановившись у ближайшей березы и прижимаясь к ней лбом. — Березушка, милая моя, забери печаль мою. Забери мои горькие мысли.
За спиной хрустнула ветка, заставляя колдунью испуганно обернуться. Седовласый старец старательно обламывал с березы сушняк, приговаривая:
— Вот так-то лучше, милая, теперь тебе легче станет. Новые ветви отрастут, листочки на них распустятся. — Старик окинул Мороку мимолетным взглядом и улыбнулся. — Ты, милая, не сбрасывай на деревце свою грусть. Оно ведь тоже живое, потом ветви сохнут.
Колдунья испуганно моргнула, боязливо озираясь по сторонам. Странный дед, словно из-под земли появился за ее спиной. Нахмурив лоб, Морока попыталась вспомнить какое-нибудь охранное заклятье, отводящее взгляды и беды стороной. На ум так ничего не пришло, словно и не ворожила она никогда в своей жизни.
— Не бойся, я тебя не обижу. А ты забывай, милая, чему тебя Морана научила. Ни к чему оно тебе отныне.
— Кто ты? — прошептала дрожащая колдунья, испуганно отводя взор от его пристальных голубых глаз. — Ты… Велес?
Старик расхохотался, продолжая неторопливо очищать деревья от сушняка.
— Бог с тобой, милая. — Он добродушно улыбнулся ей, давая время осознать услышанное. — Дети мои нынче заняты.
Морока охнула, всем своим колдовским нутром понимая истинность его слов. Рухнув на колени, колдунья склонилась в поклоне, принявшись причитать:
— Прости, Отец! Прости душу мою грешную…
Старик нетерпеливо взмахнул рукой, прерывая ее тираду на полуслове.
— Не люблю пустой болтовни! — Брови его грозно сошлись на челе, и голубые глаза сверкнули гневным взором. — Ты меня на слезу не бери! Забыла, с кем разговариваешь?!!
Морока задрожала, словно лист на ветру, склонившись в поклоне у его ног. Его громоподобный голос вызывал в ней страх и сожаление. Страх перед праведным судом, которого никому не избежать. Сожаление о собственных ошибках, исковеркавших ее жизнь.
Белобог грустно вздохнул, сменяя гнев на милость.
— Не пришел еще час твоего суда. Потому не спеши хоронить себя заживо. — Старец склонился над ней, бережно поднимая с колен. — Ну, вдоволь наплакалась? А теперь ступай, дочка. Ступай и найди себя в этом мире. Столько лет людей морочила, истину от них скрывая. И что? Был ли в том толк?
Морока покачала головой, рыдая, словно дите малое. Схватив старца за руку, она прижалась щекой к его ладони.
— Виновата я перед тобой, Отец. Ведь ведала, что творила. Только не желала я ни силы, ни власти над другими людьми. Боялась обиженной быть. Ворожба она ведь и защитить может, и укорот дать обидчику. — Колдунья поднесла руки к груди, почувствовав неимоверное облегчение. — Ох! Сказала правду — и на душе легче стало. А теперь и помирать не страшно.