Подойдя к полированному стальному зеркалу, Рамунос нерешительно замер, вглядываясь в свое отражение.
— Если ты обманул меня, Великий Жрец, — произнес он, обращаясь к ведьмаку, — тебя ждет клеть с тигром.
Поднеся к губам кубок с зельем, царь отпил половину, прислушиваясь к своим ощущениям. Горячая волна заставила его содрогнуться, сердце бешено заколотилось в груди, разгоняя огонь по жилам. Неимоверный восторг овладел царем, тут же радостно испившим кубок до последней капли. Рамунос снова замер у зеркала. В глазах у него помутилось, отражение исказилось, словно насмехаясь над ним. Ноги Рамуноса подкосились, и царь рухнул на пол, утратив сознание. Упрежденные ведьмаком жрецы вошли в зал, склонившись над хозяином и обеспокоенно проверяя его дыхание. Бросая косые взгляды на беззаботного ведьмака, налегающего на фрукты, жрецы нахмурились, многозначительно переглядываясь меж собой.
— Чего коситесь, как стервятник на падаль?! — прорычал ведьмак, громко надкусывая сочное яблоко. — К утру ваш царь будет как новенький. Не до вас ему сейчас, Смерть к нему в гости пожаловала. Убирайтесь!
Склонившись в испуганном поклоне, жрецы гуськом направились к выходу, боясь призвать на свои головы гнев великого колдуна.
Прометавшись ночь в лихорадке, Рамунос к утру пришел в сознание. Безумно озираясь по сторонам, он прошептал дрожащими от страха посиневшими губами.
— Где она? Она приходила за мной!
Лежа на ковре, ведьмак задумчиво курил кальян. Жадно вдыхая белые клубы дурмана, он насмешливо ощерился:
— И как тебе она? Правда, красавица? — Стоян хрипло расхохотался, видя, что царь испуганно забился в угол, принявшись рыдать, как дитя. — Возьми себя в руки, Рамунос. Ты же мужчина! Ты царь!
Наконец, придя в себя, Рамунос поднялся на ноги, с опаской подходя к зеркалу. В облике ничего не изменилось. Лицо его было бледнее обычного, под глазами залегли темные болезненные круги, словно он перенес лихорадку. Казалось, он даже постарел лет на десять за прошедшую ночь. Царь гневно обернулся к Стояну, возмущенно взвизгнув, словно девица:
— Ты обманул меня?!
Ведьмак вновь расхохотался, блеснув одурманенными от курительных трав глазами, и неторопливо поднялся на ноги:
— Не оскорбляй меня, Рамунос. Я помню наш уговор. Ты желал получить бессмертие — я дал его тебе. Или ты думал, что я предлагаю тебе молодость? Ты ж не красавица девица, краснощека, белолица! — Подойдя к разгневанному царю, Стоян вынул из-за голенища нож, пристально вглядываясь в его глаза. — Давай проверим, как подействовало мое снадобье.
Испуганно моргнув глазами, Рамунос истерично заверещал на весь дворец:
— Стража! Крам-м-м!!! Ахррр…
Улыбаясь, Стоян вонзил нож в грудь Рамуноса, оборвав крики о помощи и с любопытством заглядывая в его расширившиеся от боли зрачки. В распахнувшуюся дверь ворвалась стража дворца, возглавляемая верным телохранителем. Ведьмак лишь недовольно отмахнулся рукой, повелительно прикрикнув на огромного телохранителя:
— Пшел прочь, пес! Никто твоего хозяина не обидит… — Ведьмак выдернул нож из груди обезумевшего от боли Рамуноса, продолжая пристально вглядываться в его глаза. — Теперь ты бессмертен, потомок Атланта. Смерть приходила за тобой и не смогла отыскать твоей души. У тебя нет того, что ей нужно. Лишь тело. Здоровое тело, способное само себя исцелять от смертельных ран и недугов.
Рамунос пошатнулся, упал на колени и удивленно поднес руки к пылающей от боли груди. Разорвав окровавленную рубаху, он принялся ощупывать затянувшийся рубец.
— Чудеса. Ты кудесник, Жрец! — Рамунос вскочил на ноги, фанатично хватая Стояна за плечи и тряся. — Ты воистину Великий Жрец, царь Стоян! А я… Я Бог! Я бессмертен!!!
Рамунос бросил гневный взгляд на ворвавшуюся в покои стражу, изумленными глазами уставившуюся на вдруг ожившего царя.
— Пошли прочь! Нет, постойте! Слуги мои, ступайте в Ратиум и расскажите всем, что ваш царь любим богами. Я обрел бессмертие! Народ хатти должен знать о моем могуществе!
Ведьмак усмехнулся, вновь укладываясь на подушки, и потянулся к мундштуку кальяна. Глупец! Такой же глупец, как его предки, возомнившие себя богами на земле. Рамунос еще долго крутился перед зеркалом, разглядывая исчезающий шрам на груди. Затем, обернувшись, он подозрительно спросил: