И примером тому был Хорезм. Рыжий провел в нем всего один день, а горечь уже переполняла его душу. Негоже так жить. В Асгарде все иначе. Там тоже есть торг, есть приезжие купцы, только живут люди иными мерками. Это огромный город мастеровых, где каждый овладевает ремеслом и пытается достигнуть в нем совершенства. В Асгарде никто не живет за чужой счет. Лежебок и дармоедов там не привечают. И пьянь по корчмам не засиживается, последние куны пропивая. Стал мастеровым — доказывай Асгарду и всему миру, что ты лучший. А если кто разум потерял, как этот сосед, хмельным кумысом упивающийся, тому родители быстро котомку в дорогу соберут. Потерял разум, иди искать его, нечего род свой перед людьми позорить.
Здесь же, в Хорезме, все иначе. Незримое зло накрыло этот город своим темным покрывалом — солнечному лучу не пробиться. И имя тому злу — торговля. Здесь никто ничего не создавал собственным трудом. Бродя по городу, Рыжий не нашел ни одной ремесленной мастерской, ни гончаров, ни кожемяк. Плохо дело. Перестали здесь люди трудом зарабатывать. А и правда, зачем утруждаться, если сюда и так все со всего света привозится? Для чего трудиться, если можно просто перепродать чужой труд, да еще и барыш на этом немалый поиметь?
Волхв нахмурился, покосившись на назойливого соседа, попивающего кумыс. А кто в торговле себя не нашел, тот по корчмам с разбойной братией ошивается. Вот как этот. Видать, обобрал купца заезжего — теперь сидит, потешается, новую жертву присматривая. И ведь не от радости пьет и не во здравие. С горя ведь пьет, потому как жизнь его серая и скучная. А напьется, станет дебоширить, рука за ножом потянется, хмельным безрассудством ведомая.
— Чего косишься? — Пьяный сосед придвинулся к Рыжему, быстро подтверждая своими действиями его грустные мысли. — Не по нраву я тебе? Так и мне твоя рыжая рожа не нравится! Выйдем?
Рыжий отвернулся, желая избежать ненужной потасовки. Сосед придвинулся к нему вплотную, крепко вцепившись пальцами в плечо волхва.
— А ты морду не вороти, когда я с тобой разговариваю! Выйдем?! Или ты уже в портки наложил?
Волхв окинул взглядом тройку притихших за соседним столом разбойников, нетерпеливо дожидающихся развязки.
— Ты уж прости меня, мил-человек, если чем обидел тебя. — Похлопав разбойника по ладони, крепко стиснувшей его плечо, Рыжий, словно играючи, прихватил его за пальцы. Горе-разбойник ойкнул от боли, чувствуя, как захрустели кости. Рыжий улыбнулся, внимательно заглядывая в его распахнувшиеся от боли глаза: — Еще раз обнимешь, руку отрублю. Я ведь не красна девица, чтоб меня лапать. Да и пачкаться об тебя не хочется…
Поскуливая от боли, парень покорно закивал в ответ, отдергивая помилованную руку. Быстро отсев за стол к товарищам, он принялся с ними перешептываться, опасливо поглядывая на Рыжего.
Дверь распахнулась, и в корчму вошли городские стражники во главе с воеводой Хорезма. Выглянувший из-за воеводской спины десятник с торга зорким взором окинул завсегдатаев. Остановившись взглядом на Рыжем, чьи огненные кудри были видны за версту, он радостно выкрикнул:
— Да вот же он — колдун! — Десятник ткнул в Рыжего пальцем, трусливо прячась за спины стражей. — Это он моих ребятушек покалечил! А с ним еще другой был, вроде как гнался за ним. Тот тоже колдун…
Рыжий неторопливо поднялся из-за стола, грустно глядя на служанку, идущую к нему с едой.
— Да что ж сегодня за день такой?! Даже поесть не дадут…
Обнажив мечи, стражи принялись обходить его с двух сторон, выгоняя завсегдатаев на улицу:
— Пошли прочь! Разбойника опасного изловили. Все вон, сказано вам!
Волхв покосился на быстро убравшихся из корчмы четверых разбойников, битый час пытавшихся его обобрать. Хороша правда-матушка, татей отпускают, а достойного человека разбойником называют. Волхв покачал головой, глядя в холодные и уверенные глаза местного воеводы. Этот просто так не отпустит.
— Отзови своих воинов, уважаемый воевода. Не стану я опор чинить. Сам пойду.
Опираясь на посох, Рыжий направился к выходу. Рьяные стражи бросились к нему, пытаясь вырвать из рук оборванца его грозное оружие.
— Не тронь! — прорычал волхв, лишь крепче сжимая посох в ладони. Ловко прокрутив на пальце перевернутый внутрь серебряный перстень, он протянул к воеводе кулак, показывая свой тайный цеховой знак. — Сказал ведь, опор чинить не стану. Ошибся твой десятник, не колдун я. Из Асгарда путь держу, к царю вашему Сиявушу.