— Чего тебе? Пшел вон, пес! — простонал царь, пытаясь вновь заснуть.
— Беда говорю, Сиявуш! У городских врат стражников на куски посекли. — Воевода чуть не плакал, чувствуя свою вину в том. — На стене кровью написали: «Сиявуш, верни, что взял!»
Царь вскочил с кровати, мигом лишившись сна. Быстро одеваясь, он окинул воеводу хмурым взглядом.
— Кто посмел?!
Воевода пожал плечами, понуро опуская голову:
— Одного в живых оставили. Да передать тебе велели: мол, если не вынесешь из дворца то, что тебе не принадлежит, — сегодня же Хорезм сожгут.
Царь возмущенно фыркнул, прикрикнув на воеводу:
— Что ты нюни распустил? Тоже мне воевода. Ступай и найди тех, кто воинов порубил! Всех казнить немедля!
Воевода смущенно развел руками:
— А кого искать-то? Никто никого не видел. Если Хорезм подпалят, ни один купец к нам не повернет. — Он жадно покосился на стоящий в стороне походный мешок с Ведами. — Может, лучше вернуть, покуда беду не накликали?
Сиявуш гневно сверкнул глазами, напяливая на голову корону, увенчанную полумесяцем.
— Пшел вон, пес! Ищи разбойников, или сам головы лишишься! — царь ткнул пальцем, указывая воеводе на дверь. — И волхва ко мне приведи. Под стражей!
Рыжий очнулся и открыл глаза, осторожно приподнимая голову. Затылок отозвался острой невыносимой болью, заставив его застонать.
— М-мм! Эко он меня…
Руки за спиной затекли, туго стянутые веревкой. Волхв грустно вздохнул, осторожно переворачиваясь на бок.
— Сказал ведь, сам пойду.
Свернувшись калачом, он ловко продел ноги сквозь путы рук. Вцепившись зубами в узел, Рыжий быстро распустил его, насмешливо пробормотав:
— Хорошо хоть на дыбе не растянули. — Отбросив прочь веревку, он принялся растирать затекшие кисти, озираясь во тьме. — И как это меня угораздило? На мякине провел, негодяй воевода. Выеденного яйца его слово не стоит! Эй, стража, за что честного человека в темницу упекли?!
Волхв замолчал, наконец-то разглядев в темноте что-то похожее на человека. Изможденный грязный оборванец беззубо улыбался ему из темноты.
— Не кричи, честный человек, беду накличешь. Сейчас стража явится, бока тебе намнет. Да и нам на орехи перепадет, за компанию. Кхе-кхе! — Старик хрипло закашлялся, загремев кандалами. — Тут все честные. В Хорезме темница — единственное место для честного человека. Все остальные на торгу, честь за куны продают.
Рыжий нахмурился, прислушиваясь к словам несчастного.
— За что тебя посадили, дед?
Старик вновь закашлялся, едва лишь зайдясь смехом.
— Какой же я тебе дед? Мне, парень, лишь четыре десятка стукнуло. Шестой год тут в темноте гнию. Тут не то что дедом — ишаком станешь! Ты, мил человек, радуйся, что в кандалы тебя не заковали. Может, еще казнят, если повезет. Лучше смерть, чем так мучиться, как мы…
Волхв нахмурился, наконец-то разглядев в кромешной тьме несколько лежащих на грязной соломе людей. Все они были разных возрастов, от мальчишек до стариков. Их взгляды сквозили обреченностью и тоской, словно измученные заключением души утратили всякую надежду на освобождение. Разговорчивый узник придвинулся ближе, тихо продолжив свой рассказ:
— А за что посадили, мил-человек, я и сам не знаю. Никто из нас своей вины не ведает. — Узник грустно вздохнул, криво усмехнувшись. — Хорезм — город особенный. Царь Сиявуш честь и совесть на золото променял. Да и воевода вместе с ним — рука руку моет. Не станет пес на хозяина лаять, если миска полна. Тати народ честной грабят, воеводе мзду платят. Потому и свободны. А честный человек, трудом своим зарабатывающий, в темнице гниет. Кузнецом я был хорошим. Мечи ковал, плуги, подковы, ножи правил, кольчуги ладил. На торгу за свою работу я никогда втридорога не драл. В общем, перешел купцам дорогу. Кошель они мне чужой в лавку подкинули да со стражей нагрянули. Вот теперь и гнию в темнице, смерти своей, словно освобождения, дожидаясь.
Узник умолк ненадолго, погрузившись в свои мысли, затем добавил, вздохнув:
— Тут все такие, мил-человек. Потому и говорю с тобой об этом, ибо не можешь ты разбойником быть. Те сюда не попадают.
Волхв подсел к узнику, принявшись неторопливо разминать свое тело. Пальцы, кисти, руки, ноги, возвращая к жизни каждую мышцу.
— То-то я в вашем Хорезме мастеровых не видал. Ни гончаров, ни кузнецов. Теперь ясно. Царя менять надобно!
Узник цепко схватил его за руку, зашипев в ответ:
— Правду говоришь, мил-человек. Только на кого его поменяешь, на другого кровопийцу? — Узник замолчал, прислушиваясь к раздавшемуся скрипу несмазанных петель. Топот ног оповестил о приближающейся страже. — Ого! Человек десять идет, не меньше…