На стене, которая только что выросла передо мной, было что-то нарисовано. Я не сразу обратил на это внимание, мой мозг был слишком занят обработкой факта ее существования.
Это была радуга.
Огромная, нарисованная от руки, кривоватая радуга. Семь ярких, ядовитых цветов. А под ней — схематичное, по-детски нарисованное улыбающееся лицо. Два кружочка-глаза и огромная, растянутая до ушей улыбка.
Она смотрела на меня. Насмехалась.
«Счастливое детство».
От этого рисунка веяло таким злом, такой неприкрытой угрозой, что волосы у меня на затылке встали дыбом.
Здание играло со мной. Оно не просто заперло меня. Оно перекраивало реальность, создавая свой собственный лабиринт.
И тут я увидел ее.
Там, в дальнем конце нового, неизвестного мне коридора. Под одинокой, тускло мерцающей лампой.
Стояла она. Белка.
На этот раз это была не картинка на мониторе. Это была она. Настоящая. В полный рост. Огромная фигура из выцветшего пластика и искусственного меха.
Она стояла неподвижно, лицом ко мне. Ее нарисованная улыбка в тусклом свете казалась зловещим оскалом. А черные, блестящие глаза-бусинки, вглядывались прямо в меня. Они были пустыми, но я чувствовал на себе их взгляд. Тяжелый, немигающий взгляд хищника.
Все звуки исчезли. Осталось только бешеное биение моего сердца и шум крови в ушах.
Это реально. Она здесь. И она двигалась. Она прошла через весь главный зал, зашла в служебный коридор, пока я сидел в своей комнате и пялился в лживый экран.
Я медленно начал пятиться назад, не сводя с нее глаз. Шаг. Еще один. Я уперся спиной в стену с улыбающейся радугой. Тупик. Бежать было некуда.
Я вспомнил про перцовый баллончик, который дал мне Дима. Он лежал в кармане куртки. А куртка осталась висеть на спинке кресла в комнате охраны. Гениально, Артём. Просто гениально.
В другом кармане, в джинсах, лежал мой телефон. Бесполезный кусок пластика. Не оружие, конечно, но хоть что-то. Может, здесь в коридоре, связь появится? В конце-концов им можно кинуть в неё и отвлечь, хоть на минуту.
Нужно было отвести взгляд. Всего на секунду. Чтобы сунуть руку в карман и достать его.
Но я не мог.
Я был парализован страхом. Я смотрел в ее пустые глаза и понимал, что если я моргну, если отвернусь, она окажется здесь. Рядом со мной.
Она стояла абсолютно неподвижно. Ни малейшего движения. Но само ее присутствие давило, высасывало воздух из легких.
— Ты… ты не настоящая, — прошептал я, и слова застряли в пересохшем горле.
Белка не ответила. Она просто стояла и смотрела. Ждала.
Мне нужен был баллончик. Или тяжелый термос, что остался в каморке охранника. Что угодно.
Я решился.
Это будет быстро. Просто опустить взгляд вниз, нащупать карман, вытащить. Секунда. Одна секунда. Она не успеет…
Я оторвал взгляд от ее лица и посмотрел вниз, на свои джинсы. Рука нырнула в карман, пальцы нащупали холодный корпус мобильника.
Есть.
Я поднял голову.
И мой крик умер, так и не родившись.
Она была здесь.
Прямо передо мной. На расстоянии вытянутой руки.
Она не издала ни звука. Ни шагов, ни скрежета. Она просто… переместилась. За ту долю секунды, пока я смотрел вниз, она преодолела двадцать метров коридора и теперь возвышалась надо мной, как молчаливый, уродливый идол.
Я мог разглядеть каждую трещинку на ее пластиковой морде. Каждую пылинку на грязном искусственном мехе. От нее пахло старой пластмассой и чем-то еще. Чем-то сладковатым, тошнотворным.
Ее нарисованная улыбка была прямо перед моим лицом.
А потом она подняла лапу. Огромную, четырехпалую пластиковую лапу. И беззвучно, мучительно медленно, начала протягивать ее ко мне.
Глава 7
Время остановилось. Растянулось в бесконечную, липкую патоку. В этом застывшем мгновении существовали только я и она. Ее огромная, безжизненная голова, склонившаяся надо мной. Ее нарисованная, вечная, безумная улыбка. И ее лапа.
Пластик был старым, испещренным сетью микротрещин, как высохшая земля. Цвет, когда-то бывший ярко-оранжевым, выцвел до бледно-персикового. Кончики пальцев были стерты до белого основания, словно она касалась ими чего-то или кого-то тысячи раз.
Она тянулась к моему лицу.
Мой мозг отключился. Он перестал посылать сигналы. Я не мог пошевелиться, не мог закричать, не мог даже дышать. Я просто смотрел, как неотвратимость медленно приближается, чтобы коснуться моей щеки.
И она коснулась.
Я почувствовал холод.
Не просто прохладу неодушевленного предмета. Это был мертвый, могильный холод, от которого по коже мгновенно разбежались мурашки. Он не согревался от тепла моей кожи. Он, наоборот, вытягивал его.