— Мама? — прошептал я, и мой голос дрогнул. — Папа?
Это была самая жестокая, самая изощренная ловушка из всех.
Правило №4. «Оно покажет тебе то, что ты хочешь увидеть. Знакомое лицо».
Я знал, что это иллюзия. Знал. Но сердце… сердце хотело верить. Что я дома. В безопастности.
— Артём? Это ты, сынок? — раздался из кухни мамин голос. Тот самый. Родной.
Я замер. Рука, сжимавшая канистру, ослабла.
Это был самый сильный трюк здания. И я не был уверен, что смогу ему противостоять.
Глава 28
Запах маминых пирожков. Голос отца, ворчащего на телевизор. Свет лампы под знакомым абажуром. Мой дом. Мое детство. Мое самое безопасное место на свете.
И самая жестокая, самая изощренная ложь, какую только могло породить больное воображение Фёдора Кроля.
— Артём? Сынок, ты почему молчишь? — снова раздался голос мамы из кухни. — Иди ужинать, все остынет.
Я стоял на пороге своего прошлого, и мое сердце разрывалось на части. Разум кричал: «Беги! Это ловушка!». Но каждая частичка моей души хотела поверить. Хотела сделать шаг, войти на кухню и увидеть ее. Обнять. Забыть про этот кошмар.
— Я знаю, что тебя здесь нет, — сказал я, и мой голос прозвучал надтреснуто.
— Глупости какие, — ее голос приблизился. — Конечно, я здесь. Где же мне еще быть?
Она вышла из-за угла. Моя мама. В том самом домашнем халате. С той же усталой, но любящей улыбкой. Она выглядела… идеально. Точно такой, какой я ее помнил.
— Что ты стоишь, как неродной? И что это у тебя в руках? — она с укоризной посмотрела на канистру. — Опять со своей машиной возишься? Бросай эту железку ржавую, иди есть.
Она протянула ко мне руки.
Я сделал шаг назад.
— Нет.
Ее улыбка дрогнула.
— Тёмочка, что с тобой? Ты не рад меня видеть?
— Ты — не она, — сказал я твердо, поднимая на нее глаза. — У моей мамы родинка над левой бровью. А у тебя ее нет.
Выражение ее лица изменилось. В одно мгновение. Любящая улыбка сползла, как маска, обнажая холодную, пустую гримасу. Глаза, которые только что светились теплом, стали безжизненными, как у манекена.
— Жаль, — произнесла она, но это был уже не ее голос. Это был тот самый холодный, синтетический голос, который говорил со мной по телефону в первый день. — Мы так старались.
Иллюзия начала рушиться.
Привычные обои в цветочек пошли трещинами. Запах пирожков сменился вонью озона и гнили. Звук телевизора превратился в белый шум.
Фигура моей «мамы» начала таять, искажаться, как восковая кукла у огня. Она вытягивалась, росла, теряя человеческие черты.
— Что ж, Артём, — произнес синтетический голос из растущей, бесформенной массы. — Раз тебе не нравятся наши иллюзии… придется познакомиться с реальностью.
Масса перестала расти и начала обретать форму. Я пятился назад, не в силах оторвать взгляд от этого чудовищного преображения.
Оно формировало лапы. Огромные, с тупыми когтями. Круглые уши. Массивное, неуклюжее тело.
Это был медведь.
Тот самый добродушный маскот, которого я видел в первую ночь в главном фойе. Медведь в комбинезончике, с вечной улыбкой на морде. Его звали Счастливчик. Так было написано на его нагрудном значке.
Но сейчас он не выглядел счастливым.
Он был гигантским, под три метра ростом. Его пластиковое, когда-то ярко-коричневое тело было покрыто грязью и царапинами. А его лицо…
Его добродушная пластиковая морда треснула. Огромная трещина шла от одного глаза до уголка улыбающегося рта. И в этой трещине, в этой ране, я увидел то, что было под ней.
Не пустоту. Не металлический каркас.
А что-то темное. Влажное. Органическое. Оно слабо пульсировало, и от него тянулись тонкие, черные жилки, похожие на корни или вены.
Этот маскот был не просто куклой. Он был аватаром. Физическим воплощением воли этого здания. Его альфа-хищником.
— Ну, привет, Счастливчик, — прохрипел я, поднимая разводной ключ. — По голове хочешь? Нет? А получишь.
Он не ответил. Он просто сделал шаг.
Но это был не тот медленный, скрежещущий шаг, что у белки. Он двигался плавно. Быстро. С грацией, невозможной для его габаритов.
Он был умнее. Он был опаснее.
И он не подчинялся правилу №1.
Я направил на него луч фонаря. Он даже не моргнул своими пустыми, черными глазами. Он просто продолжал идти на меня.
— Так, значит? — я понял, что старые трюки здесь не сработают. — Решил по-честному?
Он замахнулся своей огромной пластиковой лапой. Я едва успел отскочить в сторону. Лапа врезалась в стену, и куски бетона полетели во все стороны. Удар был чудовищной силы.
Я понял, что не смогу с ним драться. Это было чистое самоубийство.