Тьма под его пластиковой кожей запульсировала и лопнула.
А потом все стихло.
Я разжал руку. Боль ушла.
Я висел, держась одной рукой за кабель, а другой — за обмякшее, безжизненное тело маскота, превратившееся в сдутый шарик в форме медведя. На удивление, я был жив.
А он был мертв. Или, по крайней мере, эта его оболочка. Почему, здание не убило меня?
Я посмотрел наверх. До балкона было несколько метров.
Собрав последние силы, я подтянулся, ухватился за край и выбрался на твердую поверхность.
Я лежал на полу, и мое тело было одним сплошным сгустком боли. Но я победил. Я убил его альфа-хищника.
Я встал, шатаясь. Подошел к краю и посмотрел вниз.
Тело Счастливчика медленно падало в темноту, пока не исчезло из виду.
Я был один.
Глава 29
Боль была моим единственным спутником. Тупая, ноющая, она растекалась по всему телу, напоминая о том, что я еще жив. Каждый вдох отдавался в обожженных легких, каждый шаг — в измученных мышцах. Я стоял на металлическом балконе, победивший в схватке с аватаром этого ада, но чувствовал себя проигравшим. Я был сломлен. Почти.
Впереди была последняя дверь. Та самая, что вела из мира архитектурных кошмаров Кроля дальше, к финальной цели.
Я подошел к ней. Рука, которой я хватался за оголенный кабель, была черной от копоти и отказывалась слушаться. Я взялся за ручку здоровой рукой и потянул. Дверь поддалась с тяжелым, протяжным стоном, будто открывали древнюю гробницу.
За ней была тишина.
Не та гнетущая, выжидающая тишина, к которой я привык. А другая. Ватная. Глухая. Словно я засунул голову в воду.
И был гул.
Низкий, вибрирующий, почти инфразвук. Он шел не снаружи. Он рождался где-то глубоко внутри меня, резонируя с костями, с внутренностями.
БУ-ДУМ.
БУ-ДУМ.
Это было биение сердца. Огромного, размером с дом. И я чувствовал его так, словно оно было моим собственным.
Я шагнул за порог. Я был готов ко всему. К перевернутым мирам, к меняющейся гравитации, к бесконечным циклам.
Но я не был готов к тому, что увидел.
Я стоял на небольшой площадке перед гигантской, во всю стену, аркой. Той самой, что я видел на чертежах Кроля. Той, что Юрий назвал входом в Сердце.
Арка была сделана в виде улыбающейся головы клоуна.
Но это был не веселый цирковой клоун. Это было нечто из самых глубоких, самых темных детских кошмаров. Краска на его лице облупилась, обнажая серый бетон под ней. Рыжий парик был свалявшимся и грязным. А улыбка… О, боже, эта улыбка. Она была слишком широкой, растянутой до ушей. Красные губы были нарисованы криво, а из-за них выглядывали огромные, пожелтевшие, нечеловеческие зубы. Глаза клоуна были пустыми, черными дырами, которые, казалось, засасывали свет.
Из его разинутого рта, из этой черной, манящей пустоты, и доносился этот гул. И еще кое-что.
Тихий, едва различимый звук, от которого волосы у меня на затылке встали дыбом.
Детский плач.
Не громкий, истеричный. А тихий, безнадежный, монотонный плач ребенка, который плачет уже очень, очень долго. Который потерял всякую надежду на то, что его услышат.
— Кто там? — прошептал я, и мой голос утонул в гулком биении сердца.
Плач не прекращался. Он был как метроном отчаяния, отсчитывающий секунды в этом зале вечности.
Я достал из рюкзака канистру с бензином. Взял в руку зажигалку. Это был мой последний рубеж. За этой аркой — ответы. И, возможно, смерть.
Я посмотрел на карту Юрия, на его последнюю пометку.
«Ударь сюда».
— Я иду, Юра, — сказал я в гулкую пустоту. — Я иду.
Я сделал глубокий вдох. Воздух здесь был теплым, влажным и пах чем-то сладковатым, как переспелые фрукты. И еще… железом. Как от свежей крови.
И шагнул.
Я прошел сквозь улыбающийся рот клоуна, в темноту.
И оказался внутри.
Зрелище, открывшееся мне, было чудовищным.
Я стоял на верхней площадке гигантского, многоуровневого сооружения, которое занимало все пространство огромного, шарообразного зала. Это действительно был детский игровой лабиринт. Но лабиринт, созданный безумцем.
Переплетение гигантских пластиковых труб, по которым можно было ползать. Сетки, натянутые между платформами. Горки, спиралями уходящие вниз, в темноту. И бассейны, доверху наполненные не водой, а миллионами разноцветных пластиковых шариков.
Но все это было… больным.
Все сооружение тускло пульсировало изнутри мягким, красным светом, в такт биению невидимого сердца. Казалось, оно дышит.
А пластик… он был не везде.
Местами гладкие, яркие поверхности труб и горок переходили во что-то другое. Что-то темное, волокнистое, органическое. Похожее на мышечную ткань. На плоть. Эти живые участки тоже пульсировали, и по ним, как вены, расползались черные, извивающиеся трубки. Здание срасталось со своей игровой площадкой, превращая ее в часть своего организма.