Но он был… живым.
Со всех сторон его оплетали толстые, пульсирующие органические трубки, такие же, как те, что я видел по всему лабиринту. Они впивались в металл, врастали в него, соединяясь с кабелями. Казалось, машина и организм заключили какой-то чудовищный симбиотический союз.
Из верхней части агрегата выходило несколько толстых силовых кабелей. Они уходили вверх, расползаясь по всему залу, как нервная система, питая каждый уголок этого монстра.
А из нижней части, из-под металлического корпуса, вытекала и капала на «кожаный» пол какая-то темная, густая жидкость, похожая на нефть.
И все это — и машина, и плоть — пульсировало. В такт с биением сердца всего зала.
БУ-ДУМ.
Вспышка красного света.
БУ-ДУМ.
Еще одна.
Это было оно. Уязвимое место. Сердце Сердца. То, что давало жизнь этому кошмару.
— Нашел, — выдохнул я.
Я подошел ближе. Купол из сеток был не сплошным. В нем был проход, похожий на вход в шатер.
Я заглянул внутрь.
Жар был невыносимым. Пахло горелой проводкой и жареным мясом. Я увидел, что органические трубки, оплетающие механизм, не просто пульсируют. Они… корчились. Словно им было больно. Словно эта машина медленно сжигала их изнутри, питаясь их жизненной силой. А они, в свою очередь, питали ее, давая ей какую-то нечестивую, противоестественную энергию.
Кроль был не просто безумцем. Он был гением. Он соединил технологию и какую-то черную, органическую магию.
— Ты думал, это будет вечно, да? — сказал я, обращаясь к пульсирующему механизму. — Думал, ты будешь вечно питаться душами?
Я поднял канистру.
— Ужин подан.
Я сделал шаг внутрь купола.
И в тот же миг биение сердца изменилось.
Оно стало быстрее. Тревожнее.
БУ-ДУМ-БУ-ДУМ-БУ-ДУМ!
Зал залился яростным, красным светом.
Оно почувствовало меня. Почувствовало угрозу.
— Да, это я, — усмехнулся я. — Пришел закрыть твою лавочку.
Я открутил крышку канистры. Запах бензина наполнил раскаленный воздух.
Я начал обливать механизм. Лил на ржавый металл, на пульсирующую плоть, на кабели. Бензин шипел, испаряясь на раскаленных поверхностях.
Здание закричало.
Это был не стон. Это был тот самый многоголосый вопль, который я слышал, когда включил свет в щитовой. Только в тысячу раз громче. Он ударил мне по ушам, заставив согнуться от боли.
Застывшие фигуры в стенах и бассейнах, казалось, зашевелились. Их силуэты дрожали, извивались.
— Терпи! — крикнул я, перекрикивая вой. — Сейчас будет еще больнее!
Я вылил всю канистру до последней капли. Бросил ее на пол.
Достал из кармана зажигалку. Ту самую, турбо, которая не гаснет на ветру.
Я щелкнул.
Маленький, яростный язычок синего пламени вырвался на свободу.
В его свете я увидел, как органические трубки на механизме начали извиваться, как змеи. Они тянулись ко мне. Пытались схватить.
— Поздно, — прошипел я. Пока-пока.
Я занес руку, чтобы бросить зажигалку.
И тут, из тени за механизмом, вышла фигура.
Огромная, неуклюжая, знакомая.
Медведь Счастливчик.
Он был не таким, как тот, с которым я дрался. Этот был целым. Его пластиковая морда не была треснута. Его комбинезон был чистым.
— Не может быть… — выдохнул я. — Я же… я же тебя убил.
— Ты убил оболочку, — произнес он знакомым синтетическим голосом, который теперь, казалось, исходил отовсюду. — А я — воля этого места. И у меня много оболочек. А у тебя, сколько у тебя оболочек, Артëм?
Он сделал шаг мне навстречу.
— Ты зашел слишком далеко, Тёма. Игра окончена. Опусти зажигалку.
— Нет, — я покачал головой, не опуская зажигалку. — Она только начинается.
Глава 31
Синий язычок пламени от зажигалки плясал в моих дрожащих пальцах. В его неровном свете пластиковая морда Счастливчика казалась живой. Улыбка — хищным оскалом. Черные глаза-бусинки — бездонными колодцами, полными холодной, нечеловеческой ярости.
— У меня много оболочек, — повторил синтетический голос, и гул бьющегося сердца стал его аккомпанементом. — И ты не уничтожишь их все.
— Мне и не нужно, — ответил я, пятясь назад, к выходу из сетчатого купола. — Мне нужно уничтожить только это.
Я кивнул в сторону пульсирующего механизма, пропитанного бензином.
— Ты не посмеешь, — голос Счастливчика был спокоен, но в нем слышались стальные нотки. — Ты сожжешь и себя. И всех их. Ты умрёшь.
Он повел своей огромной лапой, указывая на застывшие в стенах силуэты.