Опасаться вам, в общем-то, нечего. Пока мы подготовим к пересадке новое сердце, вы побудете у нас под присмотром. Никаких волнений и важных дел. Я назначу лекарства, а медсестра проследит за исполнением моих предписаний. Вы, конечно, имеете право не согласиться с лечением и в любой момент покинуть госпиталь. В этом случае мы полностью снимаем с себя ответственность за ваше здоровье, для этого придется официально оформить отказ.
– У вас возникли какие-нибудь вопросы?
Я отрицательно помотала головой.
– Хорошо. Я оформлю вам направления. Сдадите анализы и стволовой материал. Потом ждите.
Раздобыв в ящике стола готовый бланк с уже знакомой мне эмблемой, доктор быстро набросал на нем какие-то цифры и буквы, которые на проверку оказались номерами корпусов и лабораторий. Затем ловко вставил листочек в лоток легкого переносного принтера, стоявшего на столе слева от него. Несколько ловких манипуляций на чувствительном экране больничного сисиэра, и все было готово. К моему удивлению на бумаге отпечатался простой штрих-код, загадочный и для меня абсолютно неинформативный. Мне было велено отдать бумагу сестре-администратору. Я поднялась со стула, чтобы взять бумажку, с любопытством повертела ее в руках и, повернувшись, собралась уходить.
– Мисс Вонг, – голос врача прозвучал несколько неуверенно.
Я обернулась. Обращение застало меня в тот момент, когда я уже держалась за дверную ручку.
– Анализ вашей крови выявил наличие в ней запрещённых к применению препаратов, – видимо, все еще сомневаясь в правильности своего поступка, сообщил мне врач.
Как тактично и обтекаемо он выразился! Злобная, бездушная, дурацкая кукла! От страха у меня перехватило дыхание. Врач вопросительно поглядел на меня, видимо ожидая объяснений, которые, конечно же, все разъяснят, и я поняла – это конец. И великолепный сад за окном, и скучный кабинет бешено завертелись перед моими глазами. Всем своим весом я навалилась на косяк.
Мой уход напоминал бегство. Первой реакцией на слова доктора стал приступ панической атаки. Мозг лихорадочно работал. Мысли путались, невероятно быстро сменяя друг друга. Меня бросило в жар, стало тяжело дышать. Последнее, что я помню – это приглушенный голос врача, вызывающего персонал. Затем все померкло. Очнулась я на диване. Кожаный валик под головой приятно холодил затылок. Надо мной склонились врач, медсестра и санитар. Сестра держала меня за запястье, глядя на ручные часы, считала пульс. На шее опять красовалась ампула с диффузором. Мне стало неловко. Я вела себя глупо, подозрительно, как настоящая преступница, застигнутая врасплох опытным следователем и опрометчиво выдавшая себя, малодушно сдавшаяся под бременем пока еще сомнительных улик. Лучшее, что я могла сделать, уйти из кабинета по-английски. Без оправданий, и так быстро, насколько к тому были способны мои, ставшие ватными, ноги.
Возвратиться в палату я не решилась. Не хотела пускаться в подробные рассуждения о состоянии моего здоровья, отвечать на бесконечные вопросы: что, да как; выслушивать подробный отчет о самочувствии Веры, выдвигать предположения, почему сегодня стреляет в боку, хотя вчера кололо поясницу, и жаловаться на немногословных врачей, игнорирующих симптомы пациентов, хотя внешне корректных.
Вместо этого я направилась в вестибюль, где застала четырех пожилых дам, чинно усевшихся в ряд на мягком диване. Помещение напоминало зал, но размерами было не больше обычной палаты. Вместо привычных стен в три стороны от него расходились ответвления ярко освещенных лампами коридоров. Упомянутый диван, два кресла, да обязательный журнальный столик стояли рядом с большими тянувшимися от пола до потолка окнами в тонких металлических рамах. Пациенты часто устраивали из этого уголка импровизированную столовую. Приходили пообщаться, приносили с собой разнообразные напитки и сладости.
В ясные дни сюда беспрепятственно проникали жаркие солнечные лучи, но сегодня не хватало даже света парковых ламп. В вестибюле царил полумрак. Стол дежурной медсестры пустовал. На нем стояла громоздкая ваза синего стекла с пышным букетом белоснежных хризантем. Тут же, небрежно брошенные, лежали три цветные пластиковые папки с бумагами. Стены украшало несколько скромно обрамленных жизнеутверждающих репродукций.