Костя Саушкин махнул мне рукой, но приближаться не стал. Правильно, я считаю. Сумрак оставил его на Земле. Вернул то, что заменяет вампирам жизнь. Но то, что мы были друзьями, не меняло того, что я убил его, а он — убил меня.
— Пойдем, — сказал Семен, подходя ко мне. — Ну… надо. Положено так. Не обижайся ты на Дениса, он на работе сгорел…
— Я потом подъеду, — сказал я.
Семен смутился. Засунул руки в карманы потрепанной нейлоновой куртки.
— Ну… Антон… Ты же это… Ресторан Сферой Отрицания накрыт… Ты не пройдешь сам.
Он был прав, конечно.
— Я его проведу, — сказала Светлана. — Езжайте, ребята. Мы следом.
Мы шли нарочито неспешно — я, Светлана, Надя. И Кешка, конечно. Куда от него деваться. Может, они с Надей и разбегутся в разные стороны через пару месяцев… или через сотню лет. Но Кешка явно видел в будущем что-то более оптимистичное на их счет. Придется его терпеть.
— Известные люди тут… — негромко сказала Надя. — Гляди, это же мультипликатор знаменитый! А это писатель… Ой, я же его книжки читала!
— Да, приличные люди собрались, — сказал я. — Двуединый должен быть доволен.
— Папа, ну перестань! — попросила дочь. — Он тебя не убил, это самое главное!
Я вспомнил, как они со Светланой рыдали, обнимая меня. А я сидел на полу, ощупывая обгорелые остатки рубашки на одной руке и обугленные лохмотья на другой. По сравнению с обычным ударом Двуединого меня, можно сказать, поцеловали на прощание.
На прощание — потому что Двуединый в этот момент лежал у дверей. Бездыханный и мертвый, унесший в своем чудовищном теле бывших дозорных Света и Тьмы…
Я даже не сразу понял тогда, что произошло. Я был слишком рад тому, что жив. И смущенный взгляд Гесера, и разочарованный взгляд Завулона меня не насторожили. И то, как вдруг замолчала Светлана и, отстранившись, пристально посмотрела в меня, — тоже…
А потом Надя сказала со всей беспощадной откровенностью молодости: «Папа, ты человек!»
Да, я стал человеком. Совершенно рядовым. Без малейшего потенциала Иного. С «магической температурой» намного выше того порога, где хотя бы иногда, спорадически, возникают предчувствия и способность творить мелкие фокусы. Я не выдохся, как это бывает с Иными. Я не был выжат, как это случилось со Светланой, сразившейся с Зеркалом. Я стал человеком бесповоротно и навсегда.
— Мне кажется, тебя пожалела та часть Двуединого, что была доброй, — сказала Надя. — Ведь верно?
Обижать дочь мне не хотелось. Она у меня умница. Но она ко всему еще и Абсолютная волшебница, и поэтому ей полезно стать еще и мудрой.
— Нет, Надя, — сказал я. — На меня очень сердилась та часть Двуединого, что была злой. Поэтому я и жив.
Надя примолкла.
Автобусы уже уехали, мы забрались в машину. Завулон обратно свой подарок не потребовал. Светлана села за руль, я не стал спорить — не чувствуя линии вероятности, я был бы на дороге слепцом.
— И все же и ты не совсем прав, Антон, — сказала Светлана. — Ты стал человеком не потому, что тебя кто-то пожалел или возненавидел. Ты стал человеком, потому что ты им был. Ты им остался, прожив как Иной четверть века, а это большая редкость. Поэтому когда Двуединый убил в тебе мага — ты остался жить.
Я кивнул. Наверное, она была права. Наверное, так оно и есть. Но даже моя мудрая жена не ответит, как мне теперь жить.
А научиться придется.
Живут же люди.
