Иден пришел последним, и его глаза были непроницаемо черными. Бенедикт объявил начало второго раунда. Зрители следили за игрой.
Тим следил за Иденом.
За вселенной на грани взрыва, играющей в двухкарточный покер.
Тим никогда не понимал, в чем суть азартных игр. В первом раунде он тщетно пытался заинтересоваться ходом игры, найти смысл в том, чтобы тратить столько времени и денег — и не нашел. Покер казался ему странным развлечением для богатых, которым некуда девать свои миллионы. Он бы нашел десятки способов потратить такие суммы с большей пользой.
Наверное, он просто не азартен, решил Тим в конце концов. Вот и все. Он не чувствовал удовольствия от прилива адреналина, даже когда ставки были очень высоки, а без него — в чем вообще удовольствие?
Оказалось, ставки просто были недостаточно высоки. И когда Мьюз подняла их, намекнув в баре на возможную опасность — все изменилось мгновенно.
Никогда в жизни Тим не был так вовлечен в то, в чем не принимал участия. Каждая секунда тянулась, пропитанная холодным потом напряженного молчания. Каждый миг был ярким, запоминающимся, насыщенным множеством деталей, навсегда врезавшихся в память.
Тим наблюдал за партией двухкарточного покера — и это был самый напряженный момент в его жизни.
Через три с половиной часа за столом осталось четверо. Толпа вокруг Тима редела, перетекала, исчезала и возвращалась, как приливные волны, мерцая на периферии зрения. Бенедикт скользил среди них, как гостеприимная акула, улыбаясь с теплой, жизнерадостной угрозой. Он несколько раз проходил мимо Тима — иногда молча, иногда бросая дежурное замечание. Было очевидно, что он не считает Тима кем-то важным или заслуживающим особого внимания. Эта честь выпадала Мьюз — к ней Бенедикт подходил гораздо чаще, и тихо говорил что-то, внимательно наблюдая за Иденом и Ди.
Мьюз не смотрела на него и только брезгливо дергала обнаженным плечом.
Они играли умно — насколько Тим мог судить — не давая повода подозревать, что помогают друг другу. Или, возможно, умно играла Ди, а Иден просто был собой — не заботясь ни о ходе игры, ни о результате. Пару раз он поймал ее блеф, и Тим заметил неподдельное удовольствие на лице Идена.
С его места Тиму был виден только профиль Ди — одно светящееся око, одна бровь и кусочек лба. Эта часть ее лица никогда не менялась, независимо от того, что происходило на столе. Она тоже поймала блеф Идена — и никак на это не отреагировала. Идена, похоже, это развеселило еще больше. Он явно был в хорошем настроении, и это раздражало Тима. Ему приходилось напоминать себе, что Иден ничего не знал о состоянии Ди, что он не должен ничего о нем знать — и все же каждая его улыбка резала, словно Тим сам был изранен, как Ди. Интересно, ей тоже было больно от поведения Идена? Или они настолько давние знакомые, что она уже успела изжить все, что могло ее задеть?
А потом Тим вспомнил все их прежние встречи и понял, что ей все еще больно, до сих пор. И все же она сидела здесь, молча истекая кровью ради него. Почему? Почему она так стремится помочь Идену, несмотря ни на что? Что она сделала? Что сделал он?
Игра продолжалась, и вскоре выбыл еще один игрок. Похоже, они почти закончили.
Бенедикт тоже заметил это.
— Хорошо, — негромко сказал он. — Время для еще одного перерыва. Дамы и господа, прошу пройти в бар.
Ди резко подняла голову.
«Этого не было в правилах». — Эхо прозвучало резко.
— Моя игра — мои правила, — Бенедикт довольно улыбнулся. — Кто с ними не согласен, может просто выйти из игры.
Третий игрок, ящер-человек, потянулся, вытянув покрытые чешуей лапы и сказал:
— Я не против перерыва.
Иден смотрел на Ди, и его темные глаза были внимательными и настороженными.
— Я тоже не против, — сказал он негромко, не глядя на Бенедикта.
— Моя дорогая, — Бенедикт подошел к Ди и снова протянул ей руку, — пройдемте.
Она повернулась к Тиму.
«Я не могу», — прозвучало в его голове. Паника в ее мыслях была ощутимой.
Тим взглянул на Мьюз. Она смотрела на Ди, и ее глаза расширились от ужаса. Тим обернулся.
На груди Ди, на серебристом шелке, расползалось темно-багровое пятно.
Краем глаза Тим увидел удовлетворенную улыбку на алых губах Бенедикта. Но его внимание было поглощено Иденом, который в этот момент встал.
Он не отодвигал стул, не делал ни одного резкого движения. Он просто поднялся — возвышаясь над столом, над толпой, надо всем. Его глаза были абсолютно черными: не с темными радужками, почти сливавшимися со зрачком — они были целиком черными. Без белков, без бликов. Только всепоглощающая, пожирающая древняя тьма.