— Выходи, поганый гяур, мы продолжим бой здесь, на твоем дворе.
— Паршивый горный баран, я уже перед тобой, — не заставил ждать себя с ответом Панкрат.
Он бросил короткий взгляд на невесту, девушка лежала на полу и по прежнему не подавала признаков жизни, ярость исказила мужественные черты лица казака, она вытеснила из груди остатки добрых чувств. Панкрат прыгнул в окно, перекувыркнувшись в воздухе, предстал перед обидчиком. Папаха слетела с головы, обнажив светлорусый чуб, ноздри трепыхались от гнева, в этот момент он походил на хищную птицу, готовую булатным клювом и железными когтями разорвать жертву на куски.
— Пако… — из хаты раздался взволнованный голос матери, рядом с ней напрягся Дарган, он по прежнему сжимал в руке приклад винтовки. Софьюшка сложила руки на груди. — Пако, сынок, будь мужественным, я люблю тебя…
Материнский призыв добавил Панкрату злости, теперь казаком владело одно чувство — жажда крови своего врага. Раскрутив шашку, как учил в детстве батяка, он призвал противника спешиться. Но Муса не торопился покидать седло, с беспокойством оглянувшись на прибывающих казаков, он понял, что вырваться из станицы его отряду и ему самому теперь вряд ли удастся.
— Слезай с седла, горный козел, — рычал разъяренный Панкрат. — Батяка уже доказал, кто из рода Даргановых был прав, пришла моя очередь скручивать вам рога.
— У нас неравные условия, — огрызнулся главарь, повел рукой вокруг, — Посмотри, у тебя объявилось много помощников.
— Ни один из них не коснется тебя пальцем, и ты это знаешь, — придвигаясь к противнику еще ближе, крикнул казак. — В твоем нутре заговорил племенной страх, вы способны нападать только стаей, а сейчас пришла пора отвечать за себя.
Муса обернулся к жавшимся по углам подворья подчиненным, гортанно выкрикнул команду. Сидящие на конях абреки направили ружья на казаков, успевшие спешиться вскочили в седла. На некоторое время установилось тревожное ожидание развязки. Панкрат понял, что главарь призывает разбойников приготовиться к отходу, но дать возможность им уйти означало признать поражение, даже не попытавшись отомстить за возлюбленную, без движения лежащую в хате. Этого допустить было нельзя, сделав резкий выпад, концом лезвия он подцепил сбрую на лошади бандита и рассек ее. Ремни расползлись по морде скакуна, загубники выпали из пасти. Муса подергал поводьями, натаскивая снасть на себя, он ошалело закрутил белками, теперь уже ясно осознавая, что от боя ему не отвертеться:
— Эй, казак, что плохого сделал тебе мой конь? — стремясь сохранить достоинство, закричал он. — Зачем ты так поступил, ведь не арабскому скакуну драться с тобой.
— Я коня не трогал, а тебе отсюда уйти не удастся, — воздел шашку вверх Панкрат. — Тем более, что ты предложил поединок сам.
— Хорошо, Панкрат, ты получишь то, чего просил, — абрек швырнул под копыта лошади бесполезную сбрую, снова осмотрелся вокруг. — Жаль, что рядом с тобой не стоит твой отец, было бы неплохо перерезать горла вам обоим.
— Жаль другого — что тебя не придушили еще в утробе, — успел ответить казак. — Ты и есть кровожадный бирюк…
В следующее мгновение Муса со спины перебросил винтовку в правую руку и, нырнув под брюхо скакуна, в упор выстрелил в Панкрата. Все произошло настолько быстро, что никто из находившихся во дворе даже не пошевелился. В проеме окна застыла Софьюшка, рядом стискивал ружье в руках Дарган, вокруг поднимали вверх дула ружей станичники. Панкрат охнул от ожога в левое бедро, он успел увидеть, как абрек взвился в седло, намереваясь послать коня к забору, за которым его ждало спасение. Теряя сознание, казак полоснул шашкой по кожаной ноговице противника, выше поднять клинок он был уже не в силах. Последнее, что схватили его зрачки, это дикий прыжок лошади по направлению к ограде и выпадающая из стремени голень бандитской ноги почти до колена.
Вокруг загремели выстрелы, раздались вскрики вперемешку с проклятиями, вслед за главарем с места рванулись остальные разбойники. Они взялись носиться по двору сорвавшимися с цепи чертями, нацепившими на телеса черкески и обвешавшими себя оружием. Они отстреливались, отбивались саблями от забиравших их в круг станичников, поднимали коней на дыбы, взмывали в воздух и пропадали за оградой, высота которой была около двух сажен. Но не всем удавалось преодолеть этот барьер, многие из джигитов вместе с лошадьми переворачивались на лету и грохались на землю, застывая под жердями навечно. Дарган с Софьюшкой как заведенные посылали пулю за пулей, лица их окаменели, они походили на украшавших степные курганы истуканов, решивших прибрать под себя побольше человеческих жизней. Плакали навзрыд младший Петрашка и девки Аннушка с Марьюшкой, им вторила тетка Маланья. В проеме двери мелко крестилась бабука, синюшными губами она шептала молитвы господу.