— Ты пойдешь на концерт завтра? — спросил Нил. — Я пойду с тобой.
— Неа, — сказал Рид. — Мне надоело смотреть, как они играют без меня. Они справятся.
Нил кивнул, и Пейдж вмешалась:
— Вы всё равно куда-нибудь сходите вдвоем, хорошо? Мы со Стеллой работаем.
Рид кивнул, Нил сделал радио погромче, а мне стало тошно на душе.
Через неделю он снова станет свободным, и я гадала, что он будет с этой свободой делать. Я уже побывала на еще одной репетиции с Ридом, где он не принимал участия, и начала четыре разных черновика статей о «Мертвых Сержантах».
Если я не сидела рядом с ним на заднем сиденье машины Пейдж, то я писала статьи о его группе или приносила ему обеды, которые он принимал уже более благосклонно. Мы разговаривали, пока он ел. Я чувствовала облегчение от осознания того, что он не будет голодать в этот день. Общение между нами было легким, но становилось напряженным при затянувшемся прощальном взгляде у его входной двери.
Не было большой загадкой, почему я вдруг почувствовала потребность взглянуть на него, когда он не смотрел на меня. Я погрузилась в его жизнь, его привычки, его проблемы, в него самого.
Мне нужно было выбираться из этого, и быстро.
— Стелла! — позвала Пейдж с переднего сиденья, подмигнув мне.
Я улыбнулась, пока она выкрутила громкость и объяснила всем в машине:
— Это ее любимая песня.
— Серьезно? — спросил Рид, взглянув на меня. — The Cars67?
Пейдж поспешила с объяснением:
— Папа пел ей эту песню каждый вечер перед сном. И Eagles. Она засыпала, только если он пел ей.
Рид посмотрел на меня с лукавой ухмылкой.
— Даже не начинай, — предупредила я.
Его губа дрогнула, прежде чем он прикусил ее. Мне вдруг отчаянно захотелось вырвать ее из его зубов и втянуть. Я проглотила это желание и отвела взгляд.
— Люди слишком легко сбрасывают со счетов старую музыку, — защищалась я, пока жар заливал мое лицо.
— Я не сбрасываю, — задумчиво сказал Рид.
Я готова была убить Пейдж за то, что она выкладывала обо мне всё — вплоть до самых мелких «фактов о Стелле». А потом я почувствовала его взгляд на себе, и жар на моем лице только усилился.
— Песня депрессивная, правда? — заметила Пейдж.
— Одна из лучших песнен о любви, — возразила я. — Он знает ее слишком интимно, что никто другой не может быть для нее тем, кем является он.
— Мне нравится, — сказал Нил, подмигнув через зеркало заднего вида.
Пользуясь случаем, я быстро сменила тему:
— Если меня опубликуют в Austin Speak, мне дадут возможность освещать City Limits.
Пейдж обернулась ко мне с широко раскрытыми глазами.
— Это потрясающе! Oasis68 — одни из хедлайнеров69! Папа бы с ума сошел! — Да, знаю, — сказала я с улыбкой.
И вдруг что-то кольнуло в груди при мысли об отце. Я скучала по нему и по нашим долгим разговорам. Он был моим самым большим сторонником, когда дело касалось моей страсти к музыке. В то время как мама учила меня всему, что связано с техано70, отец часами танцевал со мной в гостиной под американскую классику. Он также сыграл самую важную роль в моем музыкальном образовании. Как и я, он обладал эклектичным вкусом и сыграл ключевую роль в разжигании этого огня. Он был настоящим знатоком, а я — его усердной ученицей.
— Ты скучаешь по нему, — сказала Пейдж, увидев выражение моего лица.
— Ага, — тихо ответила я, глядя в окно.
— Может, через пару недель съездим в Даллас? — предложила Пейдж. — Я тоже по ним скучаю.
Я кивнула, пытаясь заглушить внезапное жжение в горле. Я всё еще чувствовала себя в Остине по-новому одинокой, будто меня здесь ничего не держит, кроме моих мечтаний. И чем больше я жила в реальности Остина, тем более надуманными они казались. Тем не менее, мне нужно было закончить два года учебы и у меня было шаткое соглашение с шикарным главным редактором, но никаких гарантий не было.
Наверное, Лекси почувствовала каким-то шестым чувством мое внезапное отчаянное состояние.
Лекси: Не могу поверить, что творит этот ребенок. У меня будет серьезный разговор с его отцом, если я когда-нибудь найду этого ублюдка.
Я:Что он наделал в этот раз?
Лекси: Он пописал прямо с крыльца, как пещерный человек! Будто мы живем не в пригороде, где соседи со всех сторон, а в глуши. И ладно бы, хоть спустить штаны немного. Нет! Этот парень стоял с опущенными штанами до щиколоток — и его маленькая пипетка и голая задница были выставлены на всеобщее обозрение.