Боб головой кивнул на зеленый теннисный стол и жестом показал — сыграем? Я молча в упор посмотрел на него — совсем шизанулся, да? Выпили по паре кружек чая, поели сгущенки, закурили. Минут через пять лязгнула железная дверь, и за стол к нам подсела Мария. Она тоже налила себе чайку и стала какие-то слова говорить…
Голос у нее был приятный: низковатый, но четкий и со слабой хрипотцой — курит, наверное. Симпатичная девочка. Года тридцать два, может, чуть больше, или меньше… Лицо правильное. Носик прямой, губы красивые, глазки — тоже ничего, темненькие, но выражение — жестковатое, и улыбка не очень… Нет, хорошая улыбка, но… немного «в себе», что ли. Не совсем открытая, наивности не хватает?..
В каждой женщине всегда проглядывает немножко от «маленькой девочки», ребенка. Они такими, в большинстве своем, до старости остаются. Не знаю, как другие, но я даже в старушках немного от «маленьких девочек» вижу. А здесь — не так… В сущности — пацанка еще, а «детскости» этой, «наивности» женской, и в помине нет. Такие лица у женщин следователей и прокуроров должны быть. Правда я, слава Богу, в своей жизни с ними не сталкивался. Но там — как-то понятно, по крайней мере объяснимо: юрфак, а потом работа, на которой повседневные кошмарные ужасы делаются как бы и привычными. Отсюда и выражение у милицейских женщин — закрытое?.. или, может, циничное? И с чего ему быть другим — каждый день иголки да ногти, иголки да ногти… Шутка.
Впрочем, и эта женщина, Мария, мало чем от милиционеров отличается, тоже службу служит. И не в почтовом ведомстве. Хоть и по-гражданке одета, в цивильное, а помнится, Гена говорил, что звание у нее майорское. Вот такие пироги…
Почему-то вспомнился старый-престарый фильм «Щит и меч». Там один матерый фашист говорит: «Баба — шпион?! Ха-ха-ха…» Или что-то в этом роде. Однако полсотни лет прошло с того времени — они, то есть женщины, теперь и в космос летают. И генералы с полковниками в юбках встречаются.
А я как был в армии сержантом, так до смерти им и останусь. И не тянет меня, и никогда не тянуло на всякие там административно-командирские должности. Почему-то я очень даже нелюблю все, что казенщиной пованивает. И женщина-майор для меня такой же парадокс, как летающий троллейбус. По моим, возможно, слегка домостроевским понятиям — не женское это дело с оружием в бетонных капонирах среди военных мужиков вертеться. И на фиг ее Гена при себе держит?
Она что-то говорила и говорила… Я ее не слушал, я прислушивался к «бу-бу-бу» за фанерной перегородкой, куда Гена увлек нашего маленького Ахмета. О чем-то своем совещаются. Слов, конечно, не разобрать, да я и не пытался. Я размышлял о своей проклятой планиде. И почему я такой удачливый на всякие заморочки?
Простой пример: вот, казалось бы — Архангельская область, тайга… Как в песне поется: «зеленое море тайги». Действительно, море, и нога человека мало где в этом море ступала. Но в одно место все-таки ступила — моя нога…
Тогда закрутилось все неожиданно. Человек в соседнем отряде куда-то пропал. Сейчас и не помню уже, что там случилось — но начались поиски. Ну, в таких ситуациях сразу начинаются всякие мелкие кадровые подвижки-передвижки. В кругах начальства — суета и деловитость: одного — туда, другого — сюда. Мне даже кажется, что в прежние совдеповские годы начальство любило такие вот заварушки. По принципу: «Наверх вы, товарищи…». Аврал, в общем.
Из-за этого аврала почему-то срочно потребовалось перебросить меня из съемочного отряда на буровую. Я схватил свой мешок, то есть рюкзак, и — в «стальную птицу». Час летим, полтора… Прилетели. Снижаемся… Поляна в лесу. Наш вертолет — старая мельница «Ми-4» — завис над этой полянкой в полуметре над землей, механик распахнул дверцу, я вскинул на плечо рюкзак — «адью» — и выпрыгнул…
И прямо на гвоздь!
На старый, ржавый, четырехгранный кованный гвоздь, блин, торчавший из полусгнившего обломка доски. Сапог — насквозь, нога — тоже. Абзац!
Я сначала и не понял, что произошло: резкая боль, и он… торчит, гад! Ну, сдернул с него ногу — а что еще делать? — отскочил в сторону. Стою… Вертолет махнул приветливо стальным крылом и улетел.
Деваться некуда — доковылял я кое-как до буровой. Мужики аптечку достали, йодом болячечку мою помазали и туго забинтовали. Я лег и лежу, переживаю. Нога к вечеру раздулась — в сапог не влезает. Болит, дергает, зараза. Не то что встать, вниз ее не опустить — боль адская. И так — три дня… Смешно сказать — ребята меня из палатки «до ветру» на руках выносили. Но потом прошло — не само, конечно — ихтиоловая мазь мою ногу спасла. Ее в наших полевых аптечках всегда почему-то немерено было. Ну, мазь и мазь, мало ли там мазей всяких — черная и вонючая. А тут — деваться некуда — пришлось самолечением заняться. Прочел внимательно все инструкции — и давай «ихтиолкой» ногу мазать. Да с припарочками… И помогло ведь! Да еще как — в два дня все вытянуло. В общем, да здравствует «ихтиолка»! Честь и хвала ее создателю великому доктору Ихтиолу! Во веки веков! Аминь.