Получив деньги, Карн отправился в квартал Зевгмы, известный своими пороками. Чернь, подонки общества, убийцы, воры, дезертиры, скрывающиеся от гвардейцев, отбившиеся от своих кораблей моряки, пропивающие последние деньги, и жрицы любви, — все находили здесь приют, пропитание, маленькие радости, и даже смерть. Карн шел знакомой дорогой и увидел ту, которую искал: темноволосая грудастая девка, по облику — уроженка Малой Азии или Персии. Они быстро договорились об оплате, и девка привела его в убогую каморку, где они пили вино и предавались любви.
Но внезапно имперского соглядатая прошиб холодный пот. Он протянул руку, чтобы дотронуться до обнаженного тела персиянки, но ладонь его ощупала вместо женских прелестей какую-то шершавую скользкую пузырчатую кожу... Он посмотрел туда и замер, не в силах пошевелиться. На месте девки сидела большая противная жаба и открывала рот, говоря человеческим голосом: «Ты, Карн, глупец! Думаешь, что вода скрывает следы, а следы остаются на твоем лице!..»
Карн проснулся в тревоге, так как верил в вещие сны. Но он никак не мог разгадать смысл этого сна. Меченый и Хафтур мертвы. В этом нет никакого сомнения. Ведь не было еще на земле такого человека, который бы утонул, а затем вдруг ожил...
Ранним утром Карн увидел во дворе финна Айво, который нес ягненка, жалобно блеявшего в его руках.
— Куда ты несешь его, Айво? — спросил Карн, все еще находясь под незримой властью кошмарного сна.
— Он сломал ногу, — ответил Айво, опустив глаза. — Госпожа Гейда приказала зарезать его и зажарить на вертеле.
— Из него получится хорошее жаркое, — пробормотал Карн, давно мечтавший о куске жареного мяса.
Селедка, которую он ел каждый день, изрядно надоела. Но делать нечего, его удел — жалкая жизнь раба и не было никакой возможности изменить ее. Ему никогда не переплыть море, и Константинополь — ускользающий призрак прошлого, навсегда утрачен для него...
Карн вернулся в свой угол и достал чашку, чтобы приготовить себе скудный завтрак. Покрутившись по своему убогому жилищу, он вдруг застыл как статуя римского цезаря из византийского дворца. Ужас холодной невидимой дланью сковал его тело. В чашке он увидел неизвестно откуда взявшуюся жабу, точь-в-точь такую, какая была в его сне! А ведь лето давно прошло!..
Карн не успел ничего сообразить, и тут заметил тень на пороге. Это был Айво.
— Чего тебе? — недовольно спросил Карн, не любивший свидетелей его неудач. Но они были все равны здесь, бесправные трали, живущие только за кусок хлеба.
— Госпожа Гейда зовет тебя, — сказал Айво и вдруг обратил внимание на то, что бывший житель Миклагарда будто хочет что-то заслонить от него, что-то, укрытое за его спиной.
Финн был упрям, и любопытство взяло в нем верх. Он сделал вид, что собирается уйти, а сам неожиданно для Карна переступил порог, отклонившись влево. В следующее мгновение он увидел за спиной замешкавшегося Карна чашку, из которой выползала большая жаба. Карн, перехватив взгляд финна, побледнел и хотел вытолкнуть его вон. Но Айво был физически сильнее и легко отклонился от толчка, крепко схватив Карна за плечи.
— Бог Укко, верно, правду говорил мне, — произнес он загадочные слова и удалился прочь.
Смятенный Карн, не зная, как объяснить непонятное поведение финна, медленно вышел из своего жилища, направляясь к дому ярла. Он знал, что Гейда не любит нерасторопных рабов.
Холодное солнце, всходящее на небо с востока, казалось очень далеким, чужим, будто это было солнце какого-то другого мира, неведомого ему. Карн брел по двору и внезапно остановился, будто наткнувшись на невидимую преграду. Сердце прыгнуло в его груди как птица в клетке. Из-за ограды во двор входили двое мертвых странников, покинувших обитель Хель...
Карн испугался, так как никогда еще в своей жизни не встречался с ожившими мертвецами и только слышал о них жуткие легенды, порой казавшиеся ему наивными сказками. Но сейчас все происходящее мало напоминало сказку для детей. Первый из мертвецов, седой старый викинг усмехался какой-то глумливой ухмылкой, и в глазах его было что-то застывшее, точно как у каменных идолов этого дикого народа.
Второй мертвый странник был намного моложе первого, но ростом почти равнялся ему. Сейчас он казался еще более долговязым, чем тогда, когда отправлялся на рыбацкой лодке в море. Он не улыбался и только смотрел на Карна как-то странно, словно не узнавал. И этот взгляд показался бывшему имперскому соглядатаю страшнее, чем взгляд старого норманна.