Пан Иохан готов был биться об заклад, что, будь они наедине, она непременно выплюнула бы и вино, и сыр. Но общение с людьми все-таки научило ее соблюдать элементарные нормы приличия, так что пришлось бедняжке учинить над собой насилие и сделать глоток.
— Вы дергаетесь так, словно проглотили живого червяка, — сказал пан Иохан, заметив, как она брезгливо передернула плечами.
— Какая га-а-а-адость! — жалобно протянула панна Улле, широко раскрывая глаза.
— Неужели и вино вам тоже не понравилось?
— Как это может нравиться? — она быстро и как бы испуганно отодвинула от себя бокал. — Не то чтобы я в восторге от ваших вин вообще, но по крайней мере некоторые сорта можно было пить! И вы еще говорили о свежем вкусе!
— Тогда, быть может, попросить принести для вас воды или морса? Или мороженого?
— И морса, и мороженого! — оживилась Улле. — А еще, во искупление вины, Иохан, вы расскажете, что хорошего находите в вине. Даже если принять на веру, что вам в самом деле доставляет удовольствие его специфический вкус — оно ведь туманит рассудок!
— Только если выпить его слишком много, — улыбнулся пан Иохан, подозвал официанта и передал ему заказ посланницы. Вазочка с мороженым и запотевший графин с морсом возникли на столе словно по волшебству.
— Что вы и проделывали в жизни далеко не один раз, — заявила Улле, словно разговор не прерывался ни на секунду.
— О чем вы? — слегка удивился пан Иохан, который успел уже отвлечься от темы беседы.
— О свойстве вина затуманивать разум. Уверена, вы неоднократно испытывали это его свойство на себе.
— То есть, вы спрашиваете, напивался ли я когда-нибудь допьяна? (Улле кивнула.) Разумеется.
— Зачем?
— Ну-у-у… на этот вопрос так просто не ответить, — задумчиво проговорил пан Иохан и пододвинул к себе поближе тарелку с сыром. Отказ Улле разделить с ним трапезу сыграл, пожалуй, ему только на руку — он очень любил и вино и сыр. — Случаются, например, ситуации, когда требуется как-то подбодрить себя, придать себе храбрости.
— Вы настолько слабы духом, что вам требуется себя подбадривать? — насмешливо сверкнула глазами Улле. — Не замечала за вами, барон.
— Ситуации бывают разные, — повторил пан Иохан. — Иногда приходится делать то, к чему, мягко говоря, не лежит душа… Приходится наступать себе на горло, потому что знаешь — иначе поступить нельзя. Бывает, что невозможно ослушаться приказа офицера, но… и выполнить его тоже невозможно.
— Ах вот что, — после короткого молчания проговорила Улле. — Вы говорите о войне, в которой вам довелось участвовать?
— В частности о ней, да.
— Значит, с помощью вина вы усыпляете рассудок, а после совершаете поступки, за которые вас называют убийцей — как та девушка в цыганском таборе?
Пан Иохан вздрогнул.
— Быть может, я и впрямь убил кого-то из ее родичей. Но и нас тоже убивали…
— Да-да, я видела ваш шрам, — без малейшей доли сочувствия сказала Улле.
— Значит, вы, люди, опьяняете себя вином, чтобы было легче потом убивать. Или совершать другие поступки, о которых потом, возможно, придется жалеть всю оставшуюся жизнь. Это очень любопытно…
— Вы ничего не поняли, Улле.
— Может быть, — посланница с сожалением заглянула в вазочку, где мороженого осталось совсем чуть-чуть, на самом донышке. — Но, по-моему, вы путаете страх и угрызения совести.
— Вы-то много ли знаете об угрызениях совести? — вспыхнул пан Иохан.
Она вздохнула, и в этом вздохе послышалась необычайная и неожиданная печаль.
— Больше, чем хотелось бы, дорогой Иохан. Ах, благословенные времена, когда я еще не знала людей! Тогда все казалось простым и понятным. Вы, люди, совершенно меня запутали. К тому же, кажется, я набралась от вас много такого, без чего лучше было бы вовсе обойтись… Вы понимаете, о чем я?
— Кажется, да, понимаю…
— Ах, ничего вы не понимаете, — отмахнулась Улле. — Давайте вернемся в салон. Или нет, давайте вы покажете мне ваше купе, а я, быть может, помогу вам развеять грусть — все-таки вы чем-то опечалены.
Пан Иохан не успел еще дать согласие, а в голове уже сами собой забурлили идеи, под каким предлогом будет удобнее на несколько часов избавиться от соседа.
Офицер, с которым пан Иохан делил купе, куда-то запропал и не возвращался уже несколько часов. Барон по этому поводу не огорчался; оставшись в одиночестве после ухода посланницы (которая приложила все усилия, дабы, как она выразилась, «развеять грусть» — и весьма преуспела в этом), он задвинул зеркальную дверь, вольготно разлегся на диване и предался мечтам. Мечты были неопределенные, расплывчатые, но очень приятные.