— Идите к нам, барон, — поддержала его королевна. — Панна посланница сама говорила, что более всего нуждается в отдыхе. Не нужно ее тревожить.
Пан Иохан не помнил, чтобы Улле говорила что-то подобное, и заколебался.
— Идите же, — поторопила его Мариша, подпустив в голос некое подобие ласковых ноток. Впервые барон слышал у нее подобные интонации и подумал даже, что ему чудится. Но встретившись взглядом с обращенными к нему фиолетовыми очами, он заметил в их глубине теплый ласковый огонек — нечто вроде отблеска свечи. Это открытие совершенно сбило его с толку.
Он покорился нежданной ласковости, бережно опустил руку посланницы Улле и вернулся к расположившемуся вокруг ипровизированной скатерти обществу.
— Мы оставим панне посланнице самые лакомые кусочки, — с хмурой усмешкой (она все не переставала хмуриться) пообещала Ядвися. — Поест, когда проснется.
Все устали и проголодались, и поэтому принялись за еду сосредоточенно и в молчании. Бутылку вина и флягу с водой передавали по кругу; не обделили и связанных разбойников, которые получили свою порцию еды и воды. От вина отказалась только королевна, несколько времени колебалась она и прежде чем отпить из фляги — для нее было дикостью пить вот так, из горлышка, из общей посуды. Мужчины чувствовали себя непринужденнее девушек, для них, привычных к трудностям жизни на открытом воздухе, в подобной трапезе не было ничего необычного.
Сидя рядом с Ядвисей, Фрез вовсю ухаживал за ней на свой лад; галантный кавалер из него был никудышный, его обращенные к девушке слова звучали отрывисто и по-солдатски грубо, однако красноречивее слов были адресованные собеседнице взгляды. Ядвися, поначалу хмурая и раздраженная, с досадой односложно отвечала ему — словно от мухи отмахивалась, но с каждой минутой лицо ее светлело, голос смягчался.
Причиной тому были, конечно, отнюдь не грубоватые любезности Фреза. Нет, дело в том, что Ядвися все сильнее проникалась романтичностью их нынешнего положения. Теперь, когда опасность миновала, все происходящее казалось ей овеяно туманно-романтической дымкой. Эти суровые скалы, темные пещеры, свирепые разбойники, нехитрый ужин по-походному — разве могла она мечтать о чем-нибудь подобном, проводя свои дни в однообразной скуке в Наньене или родном поместье? Ядвися с малых лет завидовала мужчинами, на долю которых всегда выпадали приключения, меж тем как женщина проживала свою жизнь тихо и незаметно, так что и отличить вчерашний день от сегодняшнего невозможно было. И вот, в кои-то веки на ее долю выпало самое настояшее приключение, в котором она участвовала наравне с мужчинами (ну, или почти наравне)!..
Фрез ее мыслей знать, разумеется, не мог, и потому принимал Ядвисино оживление на свой счет. Чем более смягчалось Ядвисино лицо, тем горячее сверкал его взгляд.
Пан Иохан механически жевал, не ощущая вкуса пищи — он хоть и был голоден, однако ж усталость заглушала голод, — и наблюдал эту любопытную парочку; странные, чудные мысли вспыхивали у него в голове, затуманенной вином. Были они настолько неожиданные, что он предпочел в них пока не углубляться, а отдаться лучше на милость усталости, сковавшей тело и смежавшей веки. Первый острый голод был утолен, сил же для того, чтобы лакомиться, барон в себе не ощущал, а потому он поднялся и сказал, что намерен наконец лечь спать.
— И давно пора! — воскликнула окончательно оживившаяся Ядвися; сна у ней не было ни в одном глазу. — Ложись, Иохани, тебе нужно отдохнуть.
— И тебе тоже, — строго сказал пан Иохан.
— Мне совсем не хочется спать.
— Ядвися!
— Хорошо-хорошо, я попробую поспать, — поспешно согласилась девушка, как-то очень быстро опуская ресницы — не иначе как затем, чтобы скрыть капризный и озорной огонек в глубине карих глаз.
Каждый квадратный дюйм пола был одинаково жестким и неудобным, и пан Иохан не стал утруждаться поиском уютного местечка для сна; он позаботился только, чтобы лечь не слишком близко от посланницы Улле.
Коснуться ее, даже случайно, во сне ему весьма не хотелось бы. Кроме того, ее близость могла нарушить его душевное спокойствие, вызванное исключительно крайней усталостью; пан Иохан боялся, что начнет вспоминать и мысленно прокручивать произошедший между ними разговор, — на обдумывание которого у него до сей минуты не было ни времени, ни сил, — и впадет в уныние или же поддастся отчаянию. Позволить себе такую роскошь он никак не мог. Во всяком случае, до той поры, пока в безопасности не окажутся все те, кто волей обстоятельства был вручен ему на попечение.