— Хороша? — дракон повел над спящей красавицей рукой, словно это была статуя, принадлежащая его резцу.
— Слишком толстая, как по мне, — отрезал пан Иохан. — Ну и зачем это все? На кой ляд тебе спящая невеста? На невестах обычно женятся, а тут… ни уму, ни сердцу. Она так и лежит здесь двести лет? И ничуть не запылилась? Или к ней приставлен специальный слуга, чтобы смахивать с нее пыль?
Он уже сам не понимал, что несет. Перед внутренним взором его стояла спящая Мариша, на сто лет заключенная в хрустальный гроб… Дракон, однако, был так оскорблен его небрежением, что нацепленная личина двойника задрожала и пошла рябью, готовая снова обернуться драконьей зубастой пастью.
— Толстая?! Разве ты не видишь, как она прекрасна? Кто же виноват, что у вас, смертных, каноны красоты изменяются каждые несколько столетий, а то и лет?! Без малого два века прекрасная Роксана услаждала мой взор и взоры моих подданных…
Пана Иохана вдруг осенило, и он едва не расхохотался во весь голос, настолько нелепа была посетившая его мысль.
— Так вы что… приходите сюда и просто… глазеете на нее? Как на картину или статую? И все? В этом и заключается миссия невесты Великого Дракона?!
— Ты столько времени провел с моей сестрой, но так ничего и не понял про нас?.. Глазеем! Это же надо так высказаться. Да разве ты не понял, что хлеб насущный, или пища земная, или называй как хочешь, ничего для нас не значат? Они нужны лишь для поддержания плотской оболочки, которая в любой момент может быть развеяна. А чтобы жить, нам нужна другая пища… на другом, тонком, нематериальном уровне. Мы поглощаем эмоции, подпитываемся впечатлениями… Заряжаемся энергией, созерцая прекрасное.
Мы, если угодно, не материальные существа. Эта девушка подарила нам столько энергии и доставила столько минут такого высочайшего наслаждения, какое ты и твои соплеменники не в силах и вообразить… Но все, даже самые прекрасные вещи на свете, рано или поздно приедаются и требуют обновления…
— А…. я, кажется, начинаю понимать. Так ты то и дело меняешь невест, чтобы освежить ощущения? Ну а старую невесту куда? Обратно домой? Или вы их каким-нибудь способой… утилизируете?
— Вот! — дракон торжественно воздел указательный палец. — Ты подошел к главному вопросу. Конечно, мы не можем бросить на произвол судьбы честно послужившую нам девицу. И, позволь тебе сообщить, что именно тебе выпала высокая честь стать судьбой и спасением этого невинного — подчеркиваю, невиннейшего! — существа. Ты здесь затем, дабы пробудить поцелуем деву Роксану и стать ее мужем. Таков обычай.
Глава 35
Барон отшатнулся от гроба и с полминуты мог только переводить взгляд с пышнотелой Роксаны на дракона и обратно. А едва обретя дар речи, вознегодовал:
— Не стану я ее целовать! С какой стати? На что она мне сдалась?
— Таков обычай, — нетерпеливо повторил дракон. — Кто-то из свитских новой невесты целует предшественницу и женится на ней. И, как правило, живут они долго и счастливо среди нас, живут-поживают, детишек наживают — кстати, отпрыски предшественницы Роксаны еще, кажется, здравствуют. Ну подумай сам, куда же деваться девушке после столь длительного сна? А невеста она хоть куда, красавиа, умница, и приданое я за ней даю отличное…
— Не стану целовать, — твердо повторил пан Иохан. — Если вам так нужно ее пристроить, вон пусть Фрез целует.
Дракон поморщился.
— Ах, Фрез… боюсь, от него будут одни неприятности. Нет, мне хотелось бы, чтобы девица оказалась под крылом человека достойного…
— Не целуйте, барон! — раздался вдруг звонкий девичий голос.
Одновременно повернувшись, мужчины с удивлением увидели незнамо откуда взявшуюся Эрику, которая торопливо шла к ним от входа. Взволнованное лицо ее горело румянцем.
Увидев сразу двух баронов, она замешкалась, но лишь на мгновение. Можно было бы поклясться, что она поняла, кто из них — двойник, а кто настоящий. А уж каким чутьем — то ведают только пророки Прозор и Перой…
— Панна Эрика! — расплывшись в медовой улыбке, дракон поспешил ей на встречу, уже приготовляя руку крендельком. — Счастлив видеть вас!
Позвольте узнать, каким манером вы здесь очутились? Место это не простое, скрыто от посторонних глаз и не всякому показывается. Вам здесь быть не полагается!
— Значит, я не посторонняя, пан Дракон, — с изумившей пана Иохана дерзостью ответила Эрика, игнорируя подставленную руку. — Я гуляла по саду — или, вернее, не совсем гуляла, а разыскивала барона, — и тропинка сама привела меня к этому павильону. Я услышала ваши голоса… и не смогла пройти мимо. Мне очень, очень нужно с вами поговорить, пан Дракон!
— Непременно? — осведомился дракон, складывая руки на груди. — И теперь же?
— Непременно и теперь же. И наедине. Пан барон, вы извините нас? — Эрика обратила ясный взор на пана Иохана. — Очень вас прошу. И оставьте эту девицу, отойдите от нее. Не нужно вам ее целовать.
— Оставить вас наедине с ним… — заколебался барон.
— Я благодарна вам за заботу. Но, право, волноваться не стоит. Мне ничто не угрожает.
Пан Иохан смотрел на нее, слушал ее нежный голос, и не узнавал ту робкую девочку, которую знал в Дюрвиште, и на которой некогда собирался жениться по настоянию герцога. Вне сомнений, Эрика была взволнована, но вместе с тем каждый чувствовал бы, что она полна решимости довести до конца задуманное. Но вот что именно она задумала? Барон не мог даже предположить, но вдруг по-настоящему встревожился, предчувствуя какую-то новую беду.
— Уйдем вместе, панна Эрика.
Девушка тихо покачала головой.
— Нет, пан барон, простите. Я останусь.
— Да что ты, в самом деле! — нетерпеливо вмешался дракон; он был заинтересован. — Барышня просит тебя уйти, чего ты тянешь?
— Но ты…
Договорить пану Иохану не дали: он почувствовал, как невидимая рука толкает его в грудь. С изрядной такой силой толкает, отодвигая к выходу, словно он чурбак какой-то. Это было унизительно. Скрипя зубами, барон развернулся и покинул павильон.
Дракон изящно присел на край мраморного постамента и приосанился.
— Вот мы и остались одни, милая барышня, — сладко улыбаясь, проговорил он. — О чем вы хотели побеседовать?
Эрика смотрела в знакомое, более того — любимое лицо, — и боролась с нарастающей внутренней дрожью. Лицо было знакомым, а вот выражение его — совершенно чужим. Никогда не было у барона такой слащавой улыбки и самодовольного взгляда. Нужно было что-то с этим делать, и она сказала:
— Прежде чем приступить к делу, я попрошу вас сменить личину, пан дракон.
— Отчего же? — всем своим видом дракон изобразил удивление. — Облик этот я нахожу довольно приятным, да и вам, кажется, он любезен…
— Я пришла говорить с Великим Драконом, а не с бароном Криушей, — не дала себя сбить с толку Эрика. — Неужели нет у вас облика, который приятен именно вам?
— Что ж, можно и так… — фигура дракона поплыла, словно тающая на солнце ледяная статуя. Продолжалось это две-три секунды, по истечении которых Эрика без удивления, но и без радости увидела перед собой брата. Герцог стоял перед ней как живой, она даже узнала его выходной темно-зеленый сюртук. — Это лучше?
— Нисколько. Понимаю, пан дракон, вы можете добраться до любого образа из моей памяти, но все же повторяю свою просьбу: примите вид, который приятен и интересен именно вам. Без оглядки на мою память и мои симпатии.
Дракон перестал улыбаться и несколько секунд вглядывался в нее с новым интересом.
— Что ж… — проговорил он очень серьезно. — Извольте.
Фигура его вновь пошла рябью, и вот уже перед Эрикой незнакомый ей мужчина, довольно высокий, лет около сорока, с пышной пшеничной шевелюрой и щегольскими усиками. Довольно приятный, пришлось ей себе признаться.
— Благодарю, пан дракон. Это намного лучше. Теперь я смогу говорить, не отвлекаясь.
— Я весь внимание.
Эрика помолчала, собираясь с мыслями. Сколько раз за последние несколько дней она повторяла про себя слова, с которыми собиралась обратиться к Великому Дракону, выучила свою речь почти наизусть, и вот, пожалуйста, в самый ответственный момент на нее напала робость, связавшая язык! Совсем как в прежние времена, когда она жила в доме брата и не смела сказать поперек ему и полслова… ну уж нет! Не позволит она позорному малодушию перечеркнуть все, к чему она так долго готовилась! Эрика поглубже вздохнула, сцепила перед собой руки в замок так, что пальцы побелели, и заговорила, сперва запинаясь чуть не на каждом слове; но постепенно она ощутила прилив храбрости, вскружившей ей голову — вероятно, подумалось ей, именно так чувствуют себя воины на поле боя перед лицом неминуемой смерти, — и заговорила плавнее: