Правда, влюбленность из ее глаз никуда не девалась…
Под ее взглядом пану Иохану было весьма неловко, и чтоб отвлечься, он стал разглядывать обстановку то ли кабинета, то ли кельи, в которой его принял настоятель монастыря. Судя по всему, это были личные апартаменты главы обители, и подобрать им название барон затруднялся: для кабинета обстановка была слишком бедной, для кельи — слишком роскошной. Сюда его привел привратник, сразу же, как признал в посетителе жертву катастрофы на железной дороге — оказывается, о несчастье в монастыре уже знали, и пан Иохан тут же заподозрил, откуда могло прийти известие. Подозрение его оправдалось в полной мере: едва ступив через порог кельи-кабинета, он увидел сидящую на деревянной скамье Эрику, заплаканную, с покрасневшими глазами и красным опухшим носом, потерявшую половину своей красоты. При его появлении девушка округлила глаза и привстала, словно желая броситься на шею своему спасителю-рыцарю, но, к счастью испугавшегося было пана Иохана, этот порыв уже в следующую секунду прошел. Эрика осталась сидеть, а вместо нее поднялся навстречу гостю старик в длинном монашеском одеянии, в первую секунду незамеченный…
Пока настоятель ходил отдавать распоряжения, в кабинете царило молчание, которое с каждой минутой становилось все тяжелее и неприятнее. В какой-то момент пан Иохан понял, что не может и далее делать вид, будто находится в комнате один; повернувшись к Эрике, он до отвращения официальным и несколько натянутым тоном поинтересовался, что панна собирается делать дальше; вероятно, она вернется домой с бОльшей частью свиты, ибо дальнейшее путешествие обещает быть трудным и весьма некомфортным, а возможно, даже опасным. В глубине души барон рассчитывал на положительный ответ, и неприятно удивился, когда Эрика тихим, но твердым голосом возвестила, что намерена сопровождать королевну до конца пути.
— Но ваш брат… — начал было наставническим тоном пан Иохан — и не договорил, встретившись взглядом с васильковыми глазами своей экс-невесты.
— Я не вернусь к брату, пока… — проговорила она так же тихо, твердо и ровно. — Пока… не важно. Я не вернусь к брату, и точка.
С кем поведешься, от того и наберешься, — мрачно подумал барон. Без влияния Ядвиси тут не обошлось, это факт…
— Рано или поздно, вам придется вернуться домой.
— В весьма отдаленном будушем — возможно. Но не теперь.
Пан Иохан только плечами пожал; спорить с упрямыми девицами ему надоело до смерти.
— Вы стали очень… упрямы.
— Ваша сестра многому меня научила, — чуть улыбнулась Эрика, и барон готов был поклясться, что в улыбке этой промелькнуло лукавство. И откуда что взялось? Он не узнавал эту робкую девочку…
— Вероятно, за то, что вам взбрело в голову отправиться ночью одной, Дракон знает куда, в темноту, в неизвестность, — за это тоже следует благодарить Ядвигу, — сердито сказал он. Лукавство в улыбке Эрики стало еще явственнее, но девушка промолчала.
Вернулся настоятель, с ним четверо дюжих парней в монашеских рясах, обросшие бородами, похожие на медведей. Глаза они держали смиренно опущенными, но то и дело зыркали на Эрику; вероятно, появление в их скромной обители девицы, да еще, судя по платью, из высшего общества, было событием из ряда вон. Пану Иохану очень не нравились их взгляды, раздражали они его, — какие-то мрачно-плотоядные они были, — но не заявлять же вслух: «А ну, живо перестаньте глазеть на благородную девицу!». Он ограничился тем, что старался держаться к Эрике поближе.
Для монахов приготовили лошадей; сразу было видно, что это не парадные, породистые, а простые рабочие лошадки — неказистые, но крепкие; других, очевидно, в монастыре и не держали. Для Эрики тоже оседлали кобылку, с виду исключительно смирную, но все-таки девушка подошла к ней с робостью, словно боялась, что животное вот-вот укусит или лягнет ее.
Стало ясно — во всяком случае, пану Иохану, — что наездница из нее некудышная, и как она собирается выдержать дальний путь в драконьи земли — только Великому Дракону и ведомо. Следовало попытаться еще раз отговорить ее; барон решил по возвращении заручиться поддержкой самой королевны.
Кроме того, приглядевшись, барон понял, что кобылка под мужским седлом, как и прочие лошади. Нахмурившись, он подошел к Эрике и тихо спросил ее, умеет ли она ездить по-мужски. Конечно же, она не умела — среди высокородных дам это было не принято и считалось неприличным.
— Черт возьми, — буркнул он в сердцах; душевных сил на то, чтобы соблюдать приличия, почти не оставалось. Мелькнула мысль попросить у монахов какой-нибудь шарабан для барышни — и тут же исчезла: любой экипаж только создавал бы помехи на такой каменистой местности. — Значит, поедете со мной.
— Как это — с вами? — покраснела Эрика.
— На моей лошади. Не хочу, чтобы вы свалились с седла и сломали себе шею.
Девушка покраснела до ушей, но протестовать не стала.
Настоятель лично вышел проводить гостей; словно завсегдатай столичных приемов, он вел Эрику под ручку и на разные лады восхищался ее храбростью — качеством для юной девицы весьма редким и оттого еше более драгоценным. Преподобный нравился барону все меньше и меньше; ему начинало казаться, что он видел уже где-то и когда-то эту физиономию с острым птичьим носом и пристальными, близко посаженными глазами; и обладатель ее тогда носил отнюдь не монашескую рясу.
Не в силах больше сдерживать нарастающую неприязнь, пан Иохан обратился к настоятелю:
— Скажите, преподобный, вы в самом деле верите в драконов как в зубастых чудовищ с шипастым хвостом?..
Казалось, тот нисколько не удивился вопросу.
— Вы ведь верите в звезды над головой, в эти горы вокруг нас?
— Звезды мы можем видеть каждую ночь, если их не закрывают тучи, а горы даже можно потрогать.
— То есть, вы верите только в то, что можно увидеть или потрогать? — улыбнулся настоятель. — А как же, скажем, нравственный закон внутри нас?
В него вы верите? Или нет? Что до облика драконов, их описали великие пророки в своих книгах. Вы подвергаете сомнению их слова?
— Подвергаю. Мало ли, что привиделось пророкам спья… с перепугу? Вот я, например, могу заявить, что дракон — это звездная пыль. Или дракон — это… истеричная девица.
— Что?.. — преподобный, кажется, несколько растерялся. — Что вы имеете в виду, барон?
— Только то, что сказал, — устало ответил пан Иохан, — не более и не менее. А как, по-вашему, правильно это — отдавать молоденьких девушек, почти детей, на растерзание такому вот зубастому и шипастому чудовищу?
— Почему же непременно на растерзание? Неисповедимы пути Великого Дракона, и неведомо никому, для какой надобности требует он девиц…
Однако же существует Уговор, и благодаря Дракону мы живем в мире, и собираем обильные урожаи, и дарованы нам мудрость, и огонь, и крепкая вера… да все наше благосостояние идет от Дракона!
— Так ли это?
— Барон, барон! — настоятель предостерегающе поднял палец. — Осторожнее.
От ереси до богохульства — один шаг!
— Да и не стоит ничего благосостояние, за которое приходится расплачиваться жизнями ни в чем не повинных девочек, — продолжал пан Иохан, как будто ничего не слыша.
— И все счастье мира не стоит слезы одного замученного ребенка? — с каким-то почти воодушевлением подхватил преподобный. — Ах, барон, опасно читать запрещенную литературу. За это, знаете ли, ссылают на каторгу.
— Вы, однако, читаете…
— У нас тут место глухое, власти далеко… А знаете, меня удивляет, что вы, с такими-то взглядами, делаете в свите ее высочества.
— Меня и самого удивляет. Прощайте, преподобный.
— Полагаю все же — до свидания. Еще свидимся, барон.
— Прошу вас, панна, — повернулся пан Иохан к Эрике. — Я помогу вам.
Он подсадил девушку в седло; настоятель молча и неподвижно наблюдал за ним, сложив руки на животе. Когда барон вознамерился сам запрыгнуть на лошадь, в глазах священника появилось осуждение, он качнулся вперед.