И Ядвися повела подругу к вагонам, королевна же задержалась, вперив по-королевски требовательный взгляд в спину пана Иохана. Тот вздрогнул, словно кто-то, незаметно подкравшись, коснулся его плеча, обернулся и, повинуясь кивку Мариши, подошел к ней.
— Расскажите мне все, барон, — повелительно проговорила она. — Желаю услышать непосредственно от вас, где вы нашли Эрику, далеко ли до станции, есть ли поблизости поселения — и все прочее.
Много времени рассказ не занял, в подробности пан Иохан углубляться не стал. Королевна слушала, иногда кивая; когда же барон замолк, заявила:
— Что ж, это прекрасно, что отец-настоятель готов помочь. Сегодня же переправим в монастырь раненых, и остальных, кто вернется в Дюрвишту.
Там люди смогут спокойно дождаться прибытия гвардейцев. Мы же в монастыре переночуем и завтра на рассвете продолжим путь. Будьте добры, распорядитесь.
Пан Иохан молча поклонился. Роль распорядителя ему не улыбалась, но ослушаться приказа… впрочем, нет, не приказ то был, а просьба, ибо кто же предваряет приказ словами «будьте добры»?.. так вот отказать в просьбе он попросту не мог.
Неожиданно, на помощь ему пришел Фрез, и как-то получилось, что именно граф, показав себя прекрасным, просто-таки прирожденным организатором, взял на себя все заботы по транспортировке в монастырь раненых и вполне здоровых, а так же обеспечение провиантом, лошадьми и прочим необходимым. Само собой вышло, что пан Иохан и дюжие монахи оказались у него в подручных. В другое время барон воспротивился бы подчиненной роли под началом у человека, которого он намеревался в не слишком отдаленном будущем собственноручно застрелить — но сейчас он был даже рад, что не нужно думать, решать, отдавать распоряжения и брать на себя ответственность за жизни и здоровье множества людей. Можно было действовать, не думая. События прошедших суток навалились на него непосильной ношей, а вместе с ними навалилась усталость — вдруг, в один миг, как будто из него вынули стержень или пружину, до сей поры его поддерживающую. Захотелось, чтобы путешествие, и вообще эта история, уже закончились — все равно, как; все равно, чем…
Пан Иохан механически делал что-то, а думал только об одном, куда запропастилась Улле. Он все искал ее взглядом, но не находил ни на камнях у подножья мелового склона, где оставил ее, ни у поезда, ни в купе (впрочем, в закрытые он, конечно же, не заглядывал). Зачем он ее ищет и что хочет ей сказать, пан Иохан и сам не знал, но думать о другом попросту не мог. Заметив, вероятно, его рыскающий взгляд, Ядвига подскочила, выбрав минутку, и шепнула, что, мол, видела, как панна Улле вместе со своими родичами-драконами удалилась в их купе, где они и заперлись, и сидят до сей поры.
— Что ж, — с показным равнодушием отозвался пан Иохан, даже не повернув головы. — Как видно, у них дело.
— Брат, не мучь себя. Оно не стоит.
— Ах, ничего ты не понимаешь, оставь, — досада прорвалась-таки, как он ни старался ее удержать, зазвенела в голосе. И он быстро отошел в сторону, ища себе дела.
Еще до темноты все свитские, здоровые и раненые, а так же уцелевшая обслуга поезда, были переправлены в монастырь, где намеревались дожидаться прибытия гвардейцев. Позаботились так же о лошадях, провизии и некоторых особо ценных вещах, которые никто не желал оставлять на поживу разбойникам либо горцам. Говоря коротко, суеты и забот было достаточно, но Фрез действовал с решительностью и напором опытного военного, и все прошло благополучно.
Посланницу Улле пан Иохан видел мельком: среди прочих свитских, в окружении соотечественников, она готовилась ехать в монастырь. Вид у нее, против утреннего, был вполне оживленный и даже почти веселый, так что можно было только поражаться произошедшей в ней перемене. На барона она не глядела и вообще, казалось, не вспоминала о его существовании.
И еще кое-что увидел пан Иохан мельком, оно промелькнуло у него перед глазами так быстро, что он усомнился, не примерещилось ли. Но заметил еще и еще раз — и задумался.
Привиделось ему, что за камнями, в некотором отдалении, мелькает что-то черное — вроде как женский головной платок… и сверкнули пару раз из-под платка жаркие черные глаза в угольной обводке.
Глава 29
Ночь в монастыре пролетела быстро; не успел пан Иохан сомкнуть глаз, как пора уж было подниматься. Умывался и одевался он с особенной тщательностью (благо, саквояж его был снова в его распоряжении), словно собирался на столичный прием, а не в сомнительное верховое путешествие по дикой местности. На Фреза, который ночевал в одной с ним комнате, он не глядел, и не говорил с ним. Фрез тоже совершал утренний туалет с полной серьезностью и сосредоточением, и тоже не глядел на соседа. В дверях они, однако, столкнулись, и возникла минутная заминка: каждый норовил пропустить вперед другого.
В трапезной за одним большим столом собрались все, кто собирался сопровождать королевну в страну Драконов; вся ее небольшая свита. Тут же пристроился и сам преподобный, который сидел, чинно сложив руки, и умильно-отеческим взглядом оглядывал поочередно всю компанию. Разговор при нем не клеился, да и не хотелось никому много разговаривать, по всей видимости. Пан Иохан глаз не сводил с посланницы Улле, и плевать ему было на приличия: со вчерашнего дня он не перемолвился с ней ни словом; она ни на шаг не отходила от своих соплеменников, словно приклеилась к ним, и разговаривала только с ними. На барона она лишь изредка кидала загадочные, вроде как обиженные, взгляды — и только. Эрика сидела грустная и задумчивая (как и всегда или почти всегда, впрочем) и смотрела по большей части в свою тарелку, а если и поднимала глаза, то для того лишь, чтоб найти взглядом королевну Маришу — строгую, бледную, и безупречно красивую, словно на официальном приеме, — и тогда шея ее вдруг покрывалась красными пятнами.
Одна Ядвися глядела именниницей — ей досталось место рядом с Фрезом, и этот факт отчего-то заставлял ее улыбаться и стрелять глазами вместо того, чтобы дуться и поминутно фыркать на соседа. Фрез держался с ней настоящим джентльменом, сдержанно, но очень почтительно; почти не разговаривал, но всячески ухаживал.
Все это, впрочем, прошло мимо внимания пана Иохана, который только и ждал, не промолвит ли посланница Улле какое словечко. Но дождался лишь того, что настоятель, крякнув, вдруг поднялся со своего места и завел речь. Он даже не говорил, а вещал — о том, какая это огромная, невероятная, просто-таки неземная честь для него и всех братьев — лицезреть лично, так сказать, въяве и принимать в своей скромной обители, — великих сородичей Великого Дракона, а так же его царственную невесту; о том, что завещанный потомкам великими пророками союз людей и драконов принесет народу счастье и благоденствие — и всякие прочие благоглупости в том же роде; глаза его сияли этаким божественным вдохновением; и чем дальше он говорил, тем сильнее хотелось пану Иохану запустить чем-нибудь тяжелым прямо в его постную физиономию, чтобы он, наконец, умолк. И такое желание обуревало не его одного, ежели судить по выражению лица Фреза, который так и сверлил преподобного недобрым взглядом (а тот ничего не замечал, словно глухарь на току). В отличие от пана Иохана, граф не давал себе труда сдерживаться, и, пожалуй, настоятелю пришлось бы худо, когда б не Ядвися, женской интуицией почуявшая неладное и незамедлительно принявшая меры. Совершенно естественным, извечным женским движением, неосознанно, словно она проделывала это каждый день по несколько раз, Ядвися накрыла своей ладонью ладонь Фреза. Тот вздрогнул, перестал сверлить взглядом преподобного и с этой секунды смотрел только на свою соседку. Девушка же и бровью не повела; словно так и надо было.
Наконец, поток благоглупостей начал иссякать, все вздохнули с облегчением, и королевна Мариша чуть повернула голову, готовясь к ответной благодарственной речи — как вдруг настоятель так и вспыхнул новым радостным светом, и возвестил, что в честь высоких гостей будет проведена торжественная обедня, куда высокие гости, само собой, приглашаются в первую очередь. И все поняли, что сегодня никуда им не уехать. Пан Иохан покраснел от досады, но снова сдержался и промолчал — если уж королевна не стала возражать, то ему и подавно следует держать язык за зубами. Драконы раскланивались, Улле скучала и изучала потолок трапезной, а Фрез, единственный, кто мог бы выступить с резким протестом, был всецело занят своей очаровательной соседкой.