— Я должен поговорить с ней, — едва ворочая языком, сказал он.
— Она не хочет с вами говорить, — возразил Дракон.
— Но я должен!..
— Оставьте ее в покое. Дайте осознать происходящее.
Мне бы тоже осознать происходящее, с нервным смешком подумал пан Иохан.
Новость о беременности Улле никак не укладывалась в его сознании. В целом, он никогда не задумывался о такой возможности, но он хорошо знал, что пара животных, принадлежащих к различным видам, никогда не даст потомства. Они же с Улле принадлежали к различным расам, более того, она ведь даже не была гуманоидом…
— Этого не может быть… — пробормотал он.
— И тем не менее это так, — Дракон смотрел на него без тени сочувствия.
— И почему вы, люди, никогда не думаете о последствиях своих поступков?.. Все вы — словно легкомысленные дети. Не понимаю, что Уллевертилатта в вас нашла. Прощайте, молодой человек. И помните — не подходите к ней до тех пор, пока она сама вас не позовет.
С этими словами Дракон весьма невежливо рассеялся золотистым облачком, не утруждая себя утомительным спуском с крутого склона.
Глава 30
По двору маятником расхаживал Фрез; выглядело это так, словно он не знал, куда девать себя от беспокойства, что странно — он казался человеком хладнокровным, обладающим почти железными нервами. Возможно, впрочем, что его просто выводило из себя вынужденное безделье.
— Барон! — окликнул он пана Иохана, едва тот спустился со склона. — Хорошая новость: наш хозяин, то бишь настоятель этой обители, согласился присмотреть за Фатимой до того времени, когда прибудут гвардейцы. Не знаю, правда, как он намеревается сдерживать ее пыл; ох и задаст она ему перцу, но это уже его трудности. Барон… что с вами? — он вдруг обратил внимание на странный вид собеседника. — Что-то случилось?
— Ничего, о чем бы вам стоило знать, — едва размыкая губы, ответил пан Иохан. У него сильно кружилась голова, и он никак не мог сосредоточить взгляд. — А как вы думаете, можно ли тут достать вина?
Фрез очень внимательно посмотрел на него.
— Можно спросить у настоятеля. Полагаю, он не откажет.
Спустя четверть часа пан Иохан сидел в пустой трапезной лицом к лицу (если так можно выразиться) с кувшином вина, любезно поднесенного преподобным столичному гостю. Местное вино, с монастырских виноградников, оказалось на удивление сладким и крепким; пан Иохан не мог припомнить, чтобы такое вино подавали за завтраком и обедом.
Вероятно, настоятель, впечатлившись совершенно разбитым видом барона, поднес ему вина из личных запасов.
Фрез явно колебался, не напроситься ли ему в компанию, но, видимо, вспомнил утренний разговор и дипломатично удалился. И теперь пан Иохан сидел в одиночестве и пил вино стакан за стаканом, сам не зная, чего, собственно, он добивается — любителем напиться до беспамятства, дабы заглушить внутреннюю боль и тревогу, он никогда не был, и в самые тяжелые минуты предпочитал сохранить ясный рассудок.
Кувшин быстро опустел, и пан Иохан даже не заметил, кто и когда поменял его на полный. В голове шумело, но желанное забытье не приходило, только начало ломить виски. Мелькнула смутная мысль, что довольно уже пить, и словно в поддержку этой мысли в дверном проеме вдруг возникла Ядвися.
При виде брата она всплеснула руками и порхнула к нему; пан Иохан попытался было подняться к ней навстречу, но мешком повалился обратно на скамью. Славное вино держали в монастырских подвалах! Ядвися обхватила брата за плечи, жалостливо приговаривая: «Ничего, ничего, сейчас я тебе помогу»; ясно как день было, что она вознамерилась тащить его на себе — еще чего не доставало! — и приводить в чувство. Пан Иохан свирепо рыкнул на нее: «Оставь меня!». Она испуганно отскочила, а уже через секунду возобновила попытки помочь ему встать. Тогда он совсем уж грубо оттолкнул ее (краем сознания понимая, что потом, позже, ему будет нестерпимо стыдно…). Ядвися сдавленно пискнула и убежала.
Тяжело облокотившись на стол, барон прикрыл глаза, а когда открыл их, то встретился взлядом с широко распахнутыми фиалковыми очами. Половина хмеля слетела с него в то же мгновение, но все же он не придумал сказать ничего лучше, нежели: «Вот черт!» Королевна Мариша стояла, нагнувшись к нему через стол, и заглядывала в лицо с непривычным для нее выражением удивления и жалости. Пан Иохан предпринял еще одну попытку встать, но королевна остановила его, прикоснувшись своей прохладной нежной рукой к его руке.
— Сидите, барон. Что с вами? Вам плохо?
Что со мной? Да я пьян самым свинским образом, — чуть было не сказал пан Иохан, но спохватился — уж что-что, а этот факт едва ли ускользнул от внимания Мариши. Не настолько уж она была неопытна и неискушенна, чтобы не узнать пьяного…
— Если позволите… я бы хотел… остаться один… ваше… высочество… — едва ворочая языком, выговорил он.
— Не позволю, — возразила королевна, решительно забрала кувшин, переставила его на соседний стол, и села на скамью рядом с бароном — достаточно близко, чтобы край ее платья коснулся его колена, заставив его содрогнуться. — Я немного узнала вас во время путешествия, и могу с уверенностью сказать, что вы — не такой человек, чтобы напиваться без всякой причины… У вас что-то случилось, и очень серьезное. Я не прошу вас рассказать мне все, я только молю вспомнить, что вы нужны всем нам.
Завтра нам предстоит отправиться в нелегкое путешествие, и вам нужны силы… позвольте помочь вам дойти по постели, вам нужно поспать…
Путешествие! Как будто мало ему Улле, что она напоминает ему о том, что каждый следующий день будет приближать разлуку с ней, вечную разлуку… она достанется Великому Дракону, этому аморфному чудовищу, любителю молоденьких невинных девиц, а он… Пан Иохан изо всех сил стиснул руку Мариши, заставив девушку вскрикнуть.
— Фрез прав, — сказал он тихо. — Нельзя отдавать вас Великому Дракону…
Мариша удивленно смотрела на него.
— Но ведь Договор…
— Плевать мне на Договор. Вы нужны мне, понимаете — мне…
Не давая времени опомниться ни ей, ни себе, пан Иохан схватил Маришу в охапку и поцеловал. Она задрожала в его объятиях, потом замерла и, кажется, вовсе перестала дышать, но не сделала ни малейшей попытки освободиться. Барон без помех целовал ее губы, и глаза, и шею, и ямку между ключиц. И Мариша снова задышала, и руки ее сперва робко легли к нему на плечи, затем взлетели выше, и тонкие пальцы принялись перебирать черные спутанные кудри.
— Я — твоя, твоя… пусть только сегодня, но я — твоя… не отпускай меня, Иохан…
Он и не думал отпускать ее. Напротив — схватил на руки и понес, ведомый скорее чутьем, нежели разумом. Как, каким чудом они оказались в келье, отведенной под Маришину спальню? Как ухитрились никого не встретить по дороге? А впрочем, быть может, и встретили кого-то, только вот не заметили этого, полностью упоенные друг другом.
А потом пан Иохан целовал ее узкие плечи, маленькие девичьи груди, крошечные изящные ступни. А потом сделал то, чего не должен был делать.
Никогда. Ни за что… Потому что у Мариши это был первый раз, а у него, наверное, тысяча сто первый, и он не имел на нее никакого права… А потом они уснули.
А спустя несколько часов барон проснулся, с больной головой, но совершенно протрезвевший, и ужаснулся содеянному.
Мариша спала, белокурая ее головка трогательно покоилась у барона на плече; светлые волосы драгоценным шелком стекали по его груди на грубые монастырские простыни. Несколько секунд пан Иохан смотрел на нее (из весьма неудобного ракурса), а затем сделал слабую попытку приподняться, ее не потревожив. Она тут же проснулась и открыла глаза.
— Что случилось? Куда ты?
— Ничего не случилось. Спи. Мне нужно уходить. Нехорошо, если меня застанут в твоей комнате.