То, что заслужено
Ему казалось, что он барахтается, словно тонущий щенок в вязком пространстве, полном грязи и боли. Руки, испачканные кровью погибшей любимой шарят в липкой пустоте, в надежде уцепиться хоть за что-нибудь, лишь бы не чувствовать себя беспомощной былинкой в черном водовороте, затягивающим его. Хотя какой в этом смысл, в самом-то деле?
Плечи безвольно опустились под давлением колоссального веса его собственной боли. Самоненависть. Какое подходящее слово, для описания всех терзаний, что жадными когтями невиданных чудовищ рвали грудь.
"Сколько лет тебе, мой странник
Если ты сгубил всех дев
Ты придёшь к ней утром ранним
О своей любви пропев..."
Хрипловатый голос, такой родной, что щемит сердце, доносится будто из-под толщи воды, причиняет ещё большую боль. Безжизненно опущенная голова подымается, глаза слепо шарят в поисках источника звука но в кромешной тьме, кроме жестоко разбитых о скалы реальности надежд и мечтаний ничего нет. Неужели он как-то незаметно для себя сдох и попал в ад? Презрительно-кривая усмешка безобразным росчерком уродует лицо, что ж, во всех мирах нет того, кто заслуживал бы этого больше, чем он сам. Судьба подарила ему счастье, а он оказался не в состоянии сберечь драгоценный дар. Здесь ему и место.
"Тише спи, мой милый странник
Твой покой в моей груди
Я на свете всех румяней
Девы спят, цветут сады"
Мужчина пронзительно кричит, царапая лицо, пытается закрыть уши, лишь бы не слышать призрачного голоса возлюбленной, своей убитой души. Никаким демонам ему не продать ее, мёртвую, задушенную. Его душа ушла вместе с жизнью убитой девушки.
- Хватит... Пожалуйста... - стонуще молит, заваливаясь набок, но тихое пение, словно само вгрызается в его полный боли разум. Не отпускает. Как и он никогда не сможет отпустить своё белокурое наваждение.
Почему-то вспомнился давний разговор с Геральтом, когда Рэйна была ещё лишь гостьей Каэр Морхена. Его сочувственное: "Осторожно, друг, чувства с таким женщинам могут и уничтожить".
- Ты действительно уничтожила меня, сердце моё. - прячет лицо в ладонях, скрывая от себя скупые слезы, брызгувшие из глаз.
Совесть, проклятая совесть язвительным ядом нашёптывает свои речи даже не в уши, прямо в сердце, заползает прямо под тесно сомкнутые веки. "Она отдала жизнь за тебя, а ты лежишь, в надежде тихо издохнуть". Он бьётся лбом о землю, сухую и потрескавшуюся, абсолютно мёртвую, будто это поможет выбить глас разума из головы. А чёрная тень, словно найдя слабое место ведьмака наседает все больше.
"Это ли твоя благодарность за ее жертву? Каково ей будет, если все было зря?"
Больно, так больно, что от каждого вздоха трещат ребра, точно само тело сопротивляется жизни. Но несмотря на это, не признать правоты собственного подсознания Эскель не мог.
- Зачем мне жить в мире, где нет её? - его безликий стон затерялся в громогласном рёве тени:
"За то что было дано и за добровольно отданное".
В мир, полностью сотканный из тьмы проникает луч солнца, словно выгрызая свое право на существование и клубящиеся тени испуганно отшатываются, давая слепящему свету все больше простора и его стало так много, что мужчина, не выдержав, прикрыл слезящиеся глаза.
Чтобы мгновенно сесть в постели, морщась от гудящей в голове боли. Судорожно зашарил рукой по смятым, мокрым от пота простыням рядом с собой. Пусто. Он один.
Эскель упал обратно на подушки, сжимая пальцами тонкую ткань. Одиноко, холодно, будто это он остался лежать на льду. Пульсирующе-больно. Сердце натужно перекачивало жгучий яд, что бежал по его венам вместо крови.
Выгибается так, что позвоночник встаёт дугой, кричит словно дикий зверь, потерявший пару, до сорванного горла. Но что ему боль тела, если душа горит в пламени ада.
Где-то на периферии слышится удар двери о стену такой силы, что с потолка осыпается пыль. Торопливые, почти бегущие шаги звонкой чечеткой отдаются эхом в гудящей голове. Нежная щекотка у лица и саднящие лёгкие наполняет горьковато-сладкий запах полевых трав, и это сродни удару под дых. Сумасшедшее неверие стрелой пронзает воспалённый разум и мужчина в озареннии поднимает надломленный взгляд, встречаясь с жёлтыми, запавшими от тревог и усталости, но такими родными глазами. Белые волосы невесомой паутинкой касаются его щек, немного встрепанные, словно владелица не раз запускала туда пальцы в нервном напряжении.
- Очнулся... - шевельнулись искусанные в переживаниях губы, выдыхая полные радостного облегчения слова. - Хвала Мэлителе, ты очнулся.
Дрожащие пальцы ведьмака ведут лишь ему ведомые дорожки по худому личику, словно страшась нарушить хрупкость момента, что от неосторожного касания прекрасный мираж пропадет и он вновь останется один на один со своей прорвой боли.
- Наваждение моё... - неверяще шепчет Эскель, вглядываясь в обожаемые черты, силясь понять правда ли это или навеянный страданиями морок. - Я умер..?
Взгляд девушки становится донельзя скептичным и она отвешивает мужчине лёгкий подзатыльник, тут бросаясь ему на грудь.
- Ты живой. Мы живы. - из глаз безудержным потоком хлынули слёзы, от облегчения, от пережитого ужаса.
Эскель резким движением переворачивает ведьмачку, вжимая в матрас, задирает ее рубашку, натыкаясь взглядом на едва успевшую зажить рану чуть повыше груди. Под грубой ладонью покоится участок розовой, затянувшейся кожи. Утыкается лбом во впалый живот, дыша и без возможности надышаться счастьем. Рэйна обхватила широкие плечи, трепетными поцелуями покрывая черноволосую макушку.