Что ж, и такие экстрасенсы бывают.
А бывают — совсем наоборот.
Вот смотрите — у нас в Карпатах есть особенные старики и старухи, их называют мольфары — они тучи умеют разгонять, скотину на ноги подымать, людей лечить… Это не те так называемые медиумы и знахарки, ярко накрашенные, разодетые, насупленные Лили в черных летящих длинных шифоновых одеждах на крупных формах или важные хвастливые речистые дядьки с высеченными как будто топором лицами и маленькими плутоватыми глазками, авантюристы, фотографии которых мы часто видим в рекламных разделах газет и журналов и во всяких телешоу. Фокусники и престидижитаторы, как давняя моя знакомая Федя, то бишь мать Федосья, умничают, в хрустальные шары всматриваются и будущее предсказывают, сваливая все и вся в одну кучу — и карму, и чакры, и поля, и волны, и зелья, и заговоры — артисты! — часто и не понимая, чего касаются, с какими опасными силами дело имеют, принося вред и себе, и людям…
Нет. Мольфары как раз наоборот — затворники. Их очень мало и с каждым годом остается все меньше. Настоящие мольфары — скромные, неразговорчивые, одинокие. А с виду обычные старики. Реже — старухи. Без всяких внешних атрибутов. Разве только одежду носят свою, традиционную, без показной яркой современной стилизации — они и не ведают о таком. Носят простые наряды из домотканого рядна, кептари или овечьи тулупы зимой, шляпы старые в остальное время года. Трубку курят. Нехитрую еду едят. Травы, коренья собирают. Есть у них мольфы — только им принадлежащие вещи, обычному человеку непонятные, особые предметы, намоленные, заговоренные, только к их рукам привыкшие. И с их помощью несут мольфары службу свою. Потому что кроме всего прочего они — хранители. Они — мольфары — чуткие к фазам Луны и смене направления ветра, к звукам леса или бликам света на воде, к терпкому возрасту лекарственных зелий, к подземному гулу и к шагам нежданных гостей, к разным ароматам времен года и запаху дыма, — все они охраняют одну большую тайну. И эти люди — молчаливые слушатели, все видящие, все ведающие, не любят гонориться, то есть хвастаться или гордиться, но есть у них то, что гуцулы называют погорда — ощущение внутреннего достоинства, своей избранности и своей миссии, хотя, как признавался один, дед Ива Алайба, ноша эта тяжкая и просто так ее не сбросишь. Хочешь не хочешь, тащи.
Дар свой они передают всего один раз, одному человеку. Сами выбирают — обычно единокровного «родыча», редко — «чужиньця», обучают тихо, тайком, да так, что ученик и сам до поры не понимает, что уже принимает особую науку. Обучают долго, но когда чувствуют свой близкий последний переход — учат жестко, утомительно и настойчиво и, уходя в мир иной, напоследок подают руку. Вот оно — так передается основное. И ученик, в страхе и сомнении или твердо и уверенно протянувший уходящему мольфару руку, хочет или не хочет, обязан теперь бросить все прежнее, всю суету и стремительность нынешней жизни и умолять-выпрашивать заранее каждый день «про́щи» у всего живого, потому что уйдет когда-нибудь так же, как и учитель, без отпевания, поманы и посмертного доброго слова. Да что — руку, достаточно просто коснуться мизинца уходящего мольфара, нарочно или, как думают, ненароком, по ошибке, а на самом-то деле судьба его, рядом стоящая, просто в плечо или в локоть подталкивает легонько. Да — мизинца достаточно. И в первое же полнолуние придется неофиту выходить на грунь (плоская гладкая вершина горы) — кланяться и просить признать его, нового мольфара, знания его принять и умения на службу потаенную. И молит горы помочь подчинить ему стихии, открыть проходы, свести знакомство с такими же, как он — отшельными людьми, зверями лесными и домашними, птахами и сущностями, обычным и непосвященным людям, в долине живущим, неведомыми. И помочь, если того призывает время, событие или зовет душа особенного и достойного человека.
Иногда, очень редко, такие особливые люди рождаются в обыкновенных семьях. Но когда им надлежит родиться, мир останавливается — прекращают свой вечный бег звезды, замирают на земле стихии, и все живые, не понимая этого, вдруг, как сквозь тяжелую, густую воду, сначала двигаются, опустив глаза, у кого-то сердце вдруг лишний раз ударит, у кого-то наоборот — удар пропустит, кто-то вздрогнет, кто-то внезапно проснется, а кто-то и последний раз вздохнет. Птицы замолкают, звери забираются в норы. И многим тогда кажется, что день случился уж слишком длинный. И вот именно в такие, почти незаметные в обычной суетной жизни моменты и рождаются эти, с предназначением. Вот так и бывает: когда они рождаются, время на мгновение застывает и мир задерживает дыхание. Но тишина настает на свете такая звенящая для того, чтобы старые мольфары услышали крик новорожденного и знали, с какой стороны призывать потом его к себе в службы своей преемники. Иногда и незримая долгая война идет за таких — новобранных, молодых, выносливых, полных совершенных сил и могучей созидательной энергии. За тех, кого обучать, кому мольфы достанутся и кому руку подавать в последний свой час.