- Ой, Сандра, не знаю, - ответила Люда и покачала с сомнением головой. – Мы только производственные вопросы обсуждали, а до культурной жизни как-то не дошли.
Сандра пригорюнилась. А потом подняла на Люду свои жгучие карие глаза и жалобно поинтересовалась:
- А вообще, он как? Нормальный?
Люда скептически цыкнула и со вздохом поделилась:
- Не терпит, когда ему перечат. Я вот пару раз вякнула, а он мне: «Вы на меня давите». Представляешь?
Сандра только шире раскрыла глаза. И Люда с затаенной горечью продолжила:
- Да, вот так и сказал, да ещё и со свистом. Разозлился, значит. А драконы, может, вообще не деформируются под давлением. А если и деформируются, то только упруго. Значит, ничего страшного. Мне до пластической деформации драконов, может, ещё расти и расти. Слишком маленький я кузнец.
Лицо у Сандры стало… катастрофическим. Ну с таким выражением женщины обычно глядят на катастрофу – на цунами там по телевизору или землетрясение. Люда похолодела, вопросительно приподняла бровь и медленно обернулась туда, куда смотрела приятельница.
У неё за спиной стоял Герман Генрихович. Не то чтобы сильно близко, но для драконьего слуха недалеко. И лицо у него было такое… катастрофическое. С такими лицами драконы устраивают катастрофы – в драконьем огне сжигают слишком болтливых, ну или с работы увольняют. Значит, слышал. Всё слышал от первого до последнего слова.
Люда нервно сглотнула. И кивнула, подтверждая, что за свои слова отвечает.
- Герман Генрихович, вы же знаете, чем пластическая деформация отличается от упругой? – Тот смотрел на неё неподвижно, и в сумраке цеха было не понять какой там у него зрачок - вытянутый или нет. И Люда с самоубийственной решимостью продолжила: - При упругой деформации после снятия нагрузки материал возвращается в исходное состояние, а при пластической так и остается деформированным. – И без перехода продолжила: - А как у нас теперь будет с самодеятельностью? Сандра вот интересуется. Она поет хорошо.
Герман Генрихович ещё какое-то время молча сверлил Людмилу тяжелым взглядом из-под каски, а потом дернул бровью – опять дернул бровью! – и обратился к Сандре:
- Я всегда за социальные программы. И только приветствую.
Люда выдохнула с облегчением и досадой. Начцэ не отреагировал на её колкость – и это, конечно, хорошо, и на душе полегчало. Но что за выражения такие: «социальные программы»? Нельзя, что ли, сказать: поддерживаю людей? Или вот это «приветствую». Сказал бы просто: «Всегда за».
Но это Люда бухтела про себя, кочегарила внутреннюю печку, чтобы переварить неловкость. Потому как… И вроде конфликта не произошло... Но и ничего не понятно. Разозлился? Или нет? Может, уже вещи идти собирать? Или ещё не надо?
С тех пор застыли их производственные отношения в таком вот состоянии непонятности и подвешенности, и беспокойство тревожило Люду. При встрече с начальником казалось, что он присматривается к ней с каким-то исследовательским, почти гастрономическим интересом. И от этого у Люды всякий раз холодела спина. Всё время представлялось, что он подозревает её в чем-то. Или как будто размышляет, можно ли ею закусить или всё же «фу, плюнь каку» и не стоит?
Конечно, время древних драконов, в которых не было ничего человеческого, прошло. И никто уже тысячи лет никого не ел. Но этот взгляд…
А теперь оказывается, что суровый и всех пугающий Герман Генрихович – сын. И не просто чей-то там абстрактный сын, а дракон во втором поколении (о чем однозначно свидетельствовали и имя, и фамилия) и сын вполне конкретного учредителя, то есть совладельца завода, и с вполне четкой перспективой самому стать учредителем.
Ох, она и промахнулась! Нашла над кем подшучивать, едрить через колено! Похоже, накрылась её аспирантура медным тазом. И всё из-за её длинного языка.
Ингвар Федорович был прав – с новым начальником не нужно ссориться. Да. Надо бы дружить, но тут уже все, поковка, как говорится, остыла, и дружбе не бывать. Да и какая дружба может быть между обычной Людой и начальником, драконом и сыночком? Нет, это в принципе невозможно. Теперь хоть бы не уволили.
Люда выбралась из кустов и, волоча по асфальту своё упавшее ниже некуда настроение, пошла к остановке. В кафе она все равно зайдет, только вот поразмыслит уже не о радостях бытия, а о жизненных планах на случай увольнения.