И в тот момент Людмиле было страшно остаться без сменного инструмента. Не только потому, что та же Наташка, которая Наталья Анатольевна, доведет до всех и раздует неимоверно Людкин промах. Это, конечно, неприятно, но не самое ужасное: в первую очередь страшно было сорвать план, а ставшее внезапно оборудование - это стопроцентное нарушение графика, за которое по голове не погладят, а легко даже выпишут штраф, и будешь потом тянуться, выплачивая его. А это куда хуже Наташкиных мелких козней...
Люда задумалась, как бы теперь побыстрее вызволить штампы из владений кладовщика. Она вышла из своей загородки, сделала несколько шагов и приостановилась, рассматривая термический участок. Мульды с частью заготовок так и стояли рядом с остывающей печью. Не нагретые. То есть в печь их ночью никто не закатывал.
«Ах, сучьи дети!» – она снова беззвучно выругалась.
И если часть заготовок так и не попала в печь, то ночная смена термистов по саламандровой своей натуре – скаредной и экономной, в особенности по отношению к топливу, – не стала зазря нагревать заготовки. То есть эти огневики точно знали, что молотовой участок, работающий с продолговатыми заготовками, сегодня будет стоять. И тоже молчали.
Заготовки, конечно, всё равно придется нагревать. Вопрос только когда – Наташкины ремонтники чем-то неуловимо напоминали её саму. Они работали так, будто в запасе у них вечность, а никакого производственного задания не существует в природе. И прижимистые термисты, зная такую их натуру, не стали загружать в печь заготовки.
Люда вздохнула, ещё раз с недоумением подумала о начальнике цеха, который так и пришел на аварийную ситуацию. Ну ладно, звездюлей он ещё успеет выписать всем, и ей в том числе. Сейчас другое важнее – выцарапать дублеры со склада и доставить к молоту. А свой маленький триумф – успешную замену поломанного штампа – она отметит, обязательно. Только потом, сама, без свидетелей и без помпы.
Вернулась было в стекляшку, чтобы позвонить на склад, но вспомнила, что там телефона нет. Да и все равно придется идти туда самой. Потому что не тот Коржиков человек, чтобы что-то отдать без нервотрепки и кишкомотства. В приподнятом от успеха настроении (кто молодец и раздобыл вовремя сменные штампы? Она молодец!), Люда двинулась на складской участок.
Проходя мимо ковочного пролета, рассмотрела пустые мульды под готовые поковки. Вздохнула. М-да, цех выбивался из графика, и в конце концов за это предъявят ей и начальнику цеха. Сначала, конечно, начальнику, а потом ей. И если начальника Людмиле, к примеру, было совсем не жалко: он тот ещё хлыщ, аристо в кузнечно-прессовом цеху – подумать только, етить через колено, да просто курам на смех! То вот себя пожалеть стоило.
Люда скривилась, проходя мимо молчащих молотов. Что поделать – неработающий на участке первый молот вынуждал и второй бездействовать. Обычно отштампованные на трехтонном молоте заготовки передавались на тонный, но сейчас смысла делать заготовки на одном, зная, что ко второму их нужно будет греть снова, смысла не было: по технологии они должны были коваться в один нагрев.
Людмила махнула бригадиру Дмитрию. Тот подошел и отвернулся от Людмилы, а получилось - к неисправному молоту. И всматривался он в него с таким сосредоточенным видом, будто умел взглядом ремонтировать поломанное оборудование.
- Пару рабочих дай, надо дублеры доставить. – Проговорила Людмила, глядя с ним в одну сторону – на молчащий молот. Дмитрий кивнул с отсутствующим видом. – И тележку пусть возьмут. Ручную. – Дмитрий опять кивнул. – Ремонтников я вызвала. Если прибудут раньше нас, пусть пока снимают штампы.
Дмитрий, все также смотревший в сторону, только хмыкнул. Людмила понимала, о чем он – дождаться ремонтную бригаду так рано было бы по-детски наивно. Но, с другой стороны, шанс всё же был.
Орлиным взглядом Людмила выхватила за спиной бригадира подсобного рабочего Иванова, что-то прятавшего в рукав весьма характерным жестом.
- Иванов! – грозно взвыла она.
- Да что сразу Иванов! Не здрасте, не досвиданьки, а Иванов уже не такой! – запыхтел тот, пытаясь раскрыть пошире свои утопающие в складках век глаза.
Надо полагать, изображал возмущение. Или обиду.
- Вы где должны быть? Ваша бригада – на другом участке! И потом… Курить в цеху строго запрещено! – от злости Людмила понизила голос до змеиного, почти начальничьего шипения.