Только Коржиков этого не знал. И улыбку эту воспринял совсем неправильно. И так-то не очень приветливый, сейчас он вообще сморщился, будто он – сдутый воздушный шарик, и его скомкали.
- У меня нет такой позиции, - твердо проскрипел он и посмотрел на Люду поверх очков, и губы сжал плотно и решительно, будто подчеркнул, что нет, значит, нет, и даже пытать можешь, но все равно ничего не получишь. Изобильные складки морщин только подчеркнули эту окончательность.
За спиной вздохнул то ли огорченно, то ли облегченно один из рабочих. Небось ждали именно этого? Что вот не даст прижимистый кладовщик мастеру Людмиле Поповой штампы-дублеры, и работы возобновятся очень нескоро.
Коржиков вообще был большой специалист вот так подчеркивать глупость говорящего. И Людмила бы даже ужаснулась, что её выставляют дурочкой на глазах подчиненных, но не успела, отвлеклась. В какой-то миг она поверила, что и в самом деле на складе нет такой позиции, и все внутри у неё замело в ужасе. Как? Она же сдавала на склад!
Но от души тут же отлегло. Да нет! Это всё коржиковско-леприконовские штучки! И встряхнув головой, будто отбрасывая странные эти слова, Люда не менее твердо сказала:
- Есть. Есть сменные штампы на складе! Я сама лично сдавала!
Коржиков пристально уставился Людмиле в глаза и долго тяжело смотрел. Люда сцепила зубы и набычилась, но взгляда не отвела. Не меняя выражения лица, кладовщик проговорил:
- Вам. Только. Кажется. Такой позиции на складе нет!
И отвернулся, чтобы снова скрыться в своем застеллажье.
- Нет, мне не кажется! Я лично сдавала. Это было тридцатого октября прошлого года, - не позволила Людмила кладовщику улизнуть.
Коржиков снова повернулся и уставился на нахалку. Для большей убедительности нахалка уточнила:
- После четрынадцати часов.
Губы Коржикова чуть искривились, выражая сомнение. Он все так же не отводил взгляда от Людмилы.
- Посмотрите журнал поступлений, - наставительно посоветовала она, как бы намекая, что хватит стоять столбом, пора заняться делом.
Тот искривил губы, уже в другую сторону, и шумно засопел.
- Посмотрите-посмотрите! – настаивала на своем Людмила, чувствуя, что отступить, значит, предать себя саму.
Коржиков ещё немного попялился с глубоким осуждением и вытащил откуда-то сбоку потрепанную тетрадь. Развернул, но листать не стал, а на первом же развороте стал выискивать запись: худой палец с выпуклым крупным ногтем шел неспешно сверху вниз по фамилиям сдавших ценности на склад, а губы чуть шевелились. Дойдя до конца страницы, Коржиков поднял усталый взгляд:
- Здесь нет вашей фамилии, значит, вы ничего не сдавали.
За спиной Люда услышала тихий выдох. Подчиненные радовались? Или это было удивление эдакому коржиковскому леприконству? Разбираться было некогда.
Людмила поднажала:
- На той странице посмотрите, где тридцатое октября. У вас сейчас на… - она заглянула в тетрадь, - феврале открыто.
И улыбнулась с вызовом. Коржиков кольнул её ещё одним взглядом поверх очков, неспешно отлистал на октябрь и также неспешно пустился по проторенному пути – сверху вниз по странице. Дойдя до последней записи, поднял глаза поверх очков – не нашел.
- Дальше, - терпеливо кивнула Люда. – На следующей странице смотрите.
На следующей странице история повторилась – палец дошел до нижней строки, глаза поднялись и с укором уставились на Людмилу, она произнесла: «Дальше». И все пошло по новой – страница, палец, нижняя строка, укоризненный взгляд, «Дальше».
- А, ну вот, - с сожалением вздохнул Коржиков, найдя наконец искомую запись – единственную за тридцатое октября.
За спиной облегченно завозились, но Люда точно знала – это ещё не финал. В этом театре абсурда коротких пьес не играют. И оказалась права – Коржиков захлопнул тетрадь и доверительно сообщил:
- Всё равно дать не могу.
Люда раскрыла глаза пошире и вопросительно приподняла брови, но возмущения не показала. Не без удовольствия Коржиков пояснил:
- У вас ордера на получение нет.
- Есть, - Люда вздернула подбородок и полезла в карман, зашуршала бумажкой – она знала куда шла, и была во все оружии. – Вот.
И протянула Коржикову листок.
Коржиков погонял кривую улыбку туда-сюда по лицу, похлопал глазами. Затем с длинным вздохом отложил тетрадь, бережно и осторожно, словно хрустальную. Несмело протянул руку за бумажкой, взял. Долго и внимательно вчитывался. Зачем-то посмотрел, что на обороте. Там ничего не было – Люда была тот ещё воробей, не просто стреляный, а простреленный насквозь, и не однажды.