— В присутствии вас, господин, такое случается. Ваша сила благословляет тех, кто находится рядом. Увы, это ненадолго. Так о чём это я? Ах да, Исиндора, моя двоюродная бабка родила её мать, — Лаветт кивнул на притихшую Оливию, сидевшую смирно и комкающую в руках носовой платок, но глаза девицы были совершенно сухими и горели фанатичным огнём.
Вот чего я не переношу в женщинах больше слёз, так это неистовую веру!
— Так значит, бледная роза всё-таки вышла замуж? Хотите сказать, что весь мой прежний мир давно умер? — наконец я решился произнести вслух то, что витало в воздухе.— И она тоже? Тогда зачем мне мстить какой-то внучке?
— Потому что она может погубить вас, если захочет. А та, в чьих жилах течёт ведьмовская кровь востока, разумеется этого захочет! — выпалила Оливия, и её голубые глаза заискрились как снег под ярким зимним солнцем. В этот момент я почти ею залюбовался. Но не поверил.
— Благодарю за заботу, но я справлюсь и с нею.
— Та вещь, которую она дала вам, всё ещё с вами, верно? — невозмутимо продолжил Лаветт назидательным тоном, будто объяснял нерадивому отпрыску о том, что жениться надо не по любви, а по расчёту. Так принято, и точка! — Вы не сможете выбросить безделицу и уничтожить не сможете.
— Она безвредна, такие штуки действуют лишь раз. Возможно, я захочу оставить её на память.
— Конечно, как висельник верёвку, — усмехнулся Лаветт, и мне захотелось раздавить его немедленно, будто муху на стекле. Но Лаветт пока нужен мне: тот, кто говорит с такой гаденькой улыбкой, имеет весомый козырь в рукаве, а тот, кто гневается по щёлку чужих пальцев, не сможет стать хозяином своей судьбы.
— Подумайте, господин мой, — ещё тише произнёс он, притворно вздыхая. — Брошь ваша всё ещё работает, потому что жива носительница ведьмовской крови. Ниара может приказывать вам всё, что захочет. А значит, и сам король через неё. Неужели вы думаете, они ещё не знают, что вы проснулись? Даже если так, скоро узнают. Вы отдадите им всё: сокровищницу, честь, жизнь. Вы станете ручной ящерицей на службе короля, его личным псом! А Ниара иногда будет допускать вас к своему телу, чтобы были покорнее и принимали долг за награду. Как делала с вами та, другая.
Я даже не понял, как вышло, но уже смотрел на лорда по-особому. «Пламенеющий взгляд» на каждого действует по-особому: иные сгорают изнутри, а кто-то лишь испытает нестерпимое желание покончить с собой. Лорд Лаветт просто запретил себе дышать.
Он посинел, вытаращил глаза, но я не обращал внимания ни на крики Оливии, ни на её мольбы у моих ног. Когда она поняла, что всё бесполезно, то достала нюхательную соль и попыталась привести дядю в чувства, но и это не заставило старого лорда сделать вдох.
— Портал! — зычно крикнул кучер, и лишь любопытство отвлекло меня. Я отвёл глаза, и лорд шумно задышал, как рыба, выброшенная с берега в родную воду. Он получил несколько месяцев жизни, а я шанс проверить: так ли всё, как они говорят.
Скоро я буду в столице! Скоро верну себе имя и всё узнаю.
Глава 5. Первая встреча
1
— Такое будущее просто не должно существовать!
Я стоял у здания банка, некогда принадлежащего моему поверенному банкиру Цетхему, о чём и гласила новенькая вывеска, но всем существом, обострённым обонянием чуял, что весенний ветер, накрывший столицу, принёс дурные вести.
Это было здание на первом этаже огромного дома, упирающегося тонким шпилем в хмурое небо. Через стёкла, натёртые до блеска, я смотрел на мир суетящихся людей, одетый фривольнее и двигающихся быстрее, чем в моём прошлом. Вдруг смертные решили, что их дела стоят того, чтобы отринуть страх смерти, и принялись сновать с такими сосредоточенными лицами, как если бы вдруг обрели бессмертие.
Раньше в банки ходили только те, у кого уже не хватало места для драгоценностей в собственном особняке. Избранные, принадлежащие к высшему кругу, хотя я и тогда не понимал, зачем людям камни, которые переживут их смертные тела? Дамы даже не надевали некоторые драгоценности при жизни.
А нынче люди поклонялись не только золоту, но раскрашенным бумажкам, которые легко спрятать в карман. Привычки торгашей захватили мир.
Я ворчал, смотрел на новенькие часы на цепочке, подаренные лордом Лаветт, и всё ждал, когда иллюзия развеется.
Но она стойко возвращала меня к мысли, что всё изменилось, кроме меня. Я почтенный осколок прошлого.
Я тот, кто помнит мир иным, каким он никогда больше не будет, и я один страдаю по ушедшему покою и простору.
На чистых улицах, по которым теперь редко стучали копыта лошадей, но всё чаще оставляли следы колёса фыркающих самоходных экипажей, стало столь тесно, будто все муравьи вылезли из дома и принялись мельтешить туда-сюда безо всякой понятной даже им цели. Огромные витрины магазинов привлекали мотыльков, у которых не хватит денег, чтобы купить выставленное в них.
Люди заполонили мир, от их обилия и громкого говора, сливающегося в гул, кружилась голова. Захотелось снова заснуть, чтобы проснуться в своём прошлом, где всё непросто и одновременно весьма однозначно.
— Это богатые кварталы, нищие ютятся южнее, там всё, как вы привыкли: грязь, серость и отчаяние.
Лаветт был в превосходном настроении. Он отомстил мне за всё разом, но хотя частично я признал его правоту, не мог поверить в главное: Геранта мертва так давно, что уже и кости истлели в семейном склепе, куда мы наведались сразу по прибытии.
Оливия вызвалась сопровождать меня. Её ноздри затрепетали от предвкушения, даже лицо заострилось, стоило очутиться в местах упокоения.
Я не был на этом кладбище так давно, что сразу почувствовал, что время повернулось вспять. Вспомнил, как мы сидели на этой скамейке с Герантой, как предавались мечтам, что когда-то она сбросит оковы чужой фамилии и примет мою.
— Или будем жить открыто, во грехе, — смеялась она, обращаясь не то ко мне, не то к статуе гипсового ангела, простирающего руки над низкими оградками.
И вот теперь я спускался по каменным ступеням в семейный склеп Морихен, чтобы убедиться в самом главном.
Впрочем, в сердце я уже понимал правду, но никак не мог смириться. В склепе пахло пылью, забытой смертью, не злобной старухой, забирающей молодых во цвете лет, а доброй Богиней, уводящих детей в подземное вечнозелёное царство.
«Ни боли, ни страха, ни желания», — было написано на табличке, за которой спала Геранта. Я прикоснулся к холодному камню, мысленно взывая к ответу. Если ты жива, то отзовись! Если существуешь где-то на земле, я найду тебя и причиню страдания, но ответом мне была могильная тишина.
Геранта вне моей досягаемости, она ушла, и эта правда вдруг обрушилась на меня со всей своей жестокой окончательностью. Я ослеп и потерял всё, ради чего жил. Ну в самом деле, не ради же мнимого величия Драконов!
— Я последний в своём роде? В Сангратосе есть ещё Драконы?
Ответ я знал и без неё.
— Нет, господин, — тихо ответила Оливия, застывшая сцепив руки впереди, на последней ступеньке. Она не смела войти в склеп, я чувствовал, что здесь ей вдруг сделалос не по себе, как всякому подлинному живому.
— А за Смирным морем? В других сторонах?
Я не оборачивался, всё ещё держа руку на табличке с её именем, но думал уже о другом.
— Один или два, это глубокие старики, не оставившие потомства. Драконы почти мертвы. Сейчас по небу летают птицы и дирижабли, — вздохнула Оливия, и в её голосе я уловил сдержанное желание выйти на свежий воздух.
Я позволил ей эту малость, потому что в склепе, где хранились только кости, но не души, мне было мало отрады. Я хотел заставить Геранту страдать, но ведь не только её! Если есть подземное царство мёртвых, во что лично я не верил, то пусть посмотрит на этот мир и поймёт, что бессильна что-то изменить. А я в силе!
— Прощай, маленькая юркая ящерица! — прошептал я и отринул руку, чтобы тут же подать её живой спутнице. В голубых глазах промелькнул испуг, но она не отступила. Исиндора, помнится, в подобной ситуации сбежала от меня.