Прошлое не вернётся, а я получил ещё один шанс.
— Вам не холодно? — спросил я, окутывая Ниару в закрытом экипаже заранее приготовленным пледом, вторым таким же укрыл её ноги. Мы почти не знали друг друга, возможно, я снова пострадаю, но не всё ли равно, когда я видел в её глазах Тьму, которой готов был служить до последнего вздоха?
— Куда мы?
— На Утёс одинокого гнезда. Это недалеко. Хотите пить?
Я протянул ей флягу с чистой водой. Сидел напротив и готов был повернуть обратно, если бы она попросила. Но она молчала, смотрела в окно, лишь бы не глядеть на меня, а потом повернула голову, и наши взгляды встретились:
— Что вы от меня хотите? Какого согласия?
Чуть заметно нахмурилась, но я был рад, что она не падает в обморок, хотя и близка к этому, не плачет и не угрожает. Та, кто предназначена мне судьбой, не может проявить малодушия перед полётом. К подобному она готовилась всю жизнь, хотя не подозревала об этом.
— Мы полетим, это не больно, хотя страшно в первый раз, но я хочу испытать вас небом. А потом я отвезу вас куда захотите. Если захотите.
— Что это значит, если захочу? Я подчиняюсь воле Двуликого и не имею права осуждать решения Бога. У меня много вопросов, но сейчас я не готова услышать на них ответы, милорд Рикон.
Я кивнул, и мы оба замолчали, прислушиваясь к скрипу колёс.
— Кроме одного, скажите, эта помолвка с леди Лаветт — прикрытие, чтобы заманить меня? Вы всё-таки человек, желающий на ней жениться, чтобы поправить своё состояние, или крылатый демон?
— Я и то и другое. Но жениться на леди Лаветт не испытываю ни мадейшего желания. Однако иначе я бы не подобрался к вам, Ниара. Кстати, можете звать меня Дениел.
Она вздохнула, завернулась поплотнее в плед и произнесла, глядя в глаза:
— После этого испытания вы скажите мне правду? Всю?
Получив моё согласие, продолжила:
— Я ничего не понимаю из ваших намёков, но согласна. Мне надоели эти видения, я хочу узнать, почему вы преследуете меня. У меня ведь нет иного выхода?
— Нет. Протяните руку, это клеймо согласия, чтобы всё, что произошло, осталось между нами.
Глава 13. Благие дела
1
Ниара
Он писал каждый день, зная, что не получит ответа:
«Моя строптивая, спокойная леди!
Жаль, что ты сбежала, потому что я найду тебя и на краю света. Посмотрю в глаза, поцелую в губы и возьму за руку, чтобы рассказать, как долго жил вдали от тебя, не зная твоего имени, но чувствуя: ты есть.
И вот теперь я нашёл тебя, полагая, что ты похожа на другую. Что у вас на двоих одна чёрная душа, но, заглянув однажды в глаза, понял, что это не так».
Послания прилетали с птичками, огнём рассыпающимися в моих руках. Они находили меня везде, в любой глуши, когда я бывала одна, и как бы ни старалась быть всё время на людях, общество Берты и госпожи Мольсен не спасало меня от очередного послания. Рано или поздно я оставалась одна, тогда огненные гонцы настигали меня и вручали его слова.
Сначала я их не читала, оставляя нераскрытыми. Но отчего-то хранила.
Вероятно, боялась, вдруг если уничтожить их, случится беда? Не знаю, какая. Возможно, я просто прочту их позже, а пока стану хранить в личной шкатулке рядом с Древними камнями.
Личными, откликающимися на мой зов. Дошло до того, что я читала его письма снова и снова, вслух и про себя, даже не понимая, зачем.
Просто тешила самолюбие, должно быть. И так получилось, что к концу путешествия, не осталось ни одного нераспечатанного.
«Мы вскоре встретимся. И помни: я не отдам тебя никому. Даже если ты решишь прожить в сокровищницы до старости, Двуликому придётся обойтись без своей высокородной служанки. Я увезу тебя туда, где Двуликий не властен. Там Боги снисходительно смотрят на союз Дракона и ведьмы».
Письма перестали приходить лишь тогда, когда я переступила порог сокровищницы и снова облачилась в форму послушницы. Наверное, Двуликий сердился на меня за дерзость.
Я и впрямь слишком увлеклась эпистолярией милорда Рикона. Никому не позволено нарушать обет Богам!
— Сегодня в окно постучалась птичка.
— Огненная? — вздрогнула я.
— Нет, Двуликий спаси, что за фантазии! Маленькая такая, клювик с ноготок. Я думала, голодна, насыпала хлебных крошек и высыпала их за окно в поддон для цветов, а она не притронулась. Постучала деликатно ещё с четверть часа, так тоненько, склонила головку набок, словно прислушивалась к ответу, а потом я отвлеклась, посмотрела — нет уже никого.
Берта рассказывала мне эту историю вчера. Я слушала вполуха, потому что по возвращении в столицу дел стало невпроворот.
Главная Храмовница тут же потребовала полный отчёт о Древних камнях, выспрашивала, почему на обратной дороге я не воспользовалась Порталами, а поехала окольным путём, на что я отвечала заученной фразой:
— Хотела прислушаться, не прячутся ли где ещё камни.
И опускала глаза.
— Вы устали, дитя моё, и славно потрудились во благо Двуликого. Я позволяю вам отдохнуть, скажем, дня три. Набирайтесь сил и ешьте побольше, гуляйте в саду, а то вон какая бледная!
Слышать подобное из уст ледяной дамы, коей всегда была мать-настоятельница Храма при сокровищнице, было удивительно. Но она была права: я чувствовала себя бесконечно слабой и по утрам, с рассветом, просыпалась на подушке, мокрой от слёз.
Выходит, что мать Орнака правильно винила меня в смерти сына? «Сдохни в этом же огне!» — какими пророческими оказались её последние слова.
— И что? — переспросила я Берту, снова вернувшуюся к теме голодной птицы. — В Храме множество пичуг, они знают, что всегда найдут здесь еду вот и прилетают.
— Для этого есть кормушки в саду, госпожа, — мягко возразила Берта, проветривавшая мои платья, хотя я сто раз убеждала её этого не делать. Она давно не горничная, а сама госпожа, только молочной сестре об этом и слышать не хотелось: «Скажите тоже, госпожа! Девкой родилась, так тому и быть!»
— И что?
Мыслями я была далеко. Намёков Берты понимать не хотела, в конце концов, она рассердилась и всплеснула руками:
— Это благая весть, госпожа моя! Издревле так говорили, ещё моя мама перед каждым бременем получала весточку от предков. Они с того света смотрят и радуются заранее, а мы ещё и знать не знаем. Тяжесть мне грозит вскорости, это милость Двуликого не иначе!
Берта вся заискрилась, начала рассуждать, что надобно съездить к мужу и всё ему рассказать, коли так случилось, вешать чужого ребёнка на шею непутёвого, но знатного супруга она не хотела. Зашла в своих рассуждениях так далеко, что уже думала, как бы назвать дитя.
Я подсела к ней и обняла за плечи. Впервые за последнюю неделю мне стало чуть легче. Тоска, щемящая и всеобъемлющая, отступила. Ощущение надвигающейся грозы прошло, горизонт ненадолго очистился и чувство, что я что-то потеряла, тоже куда-то подевалось. Туда ему и дорога вместе с призраками прошлого!
— Нет, твоему супругу всё равно, будет ли у него ребёнок, он и не просыхает, наверное. Моя мать тебя поддержит. Знаешь, сама не люблю обманы, но обижать тебя больше не позволю.
— Съездить надо, — твердила Берта. — Пусть поколотит, я заслужила. Развод ему дам, денег, слава Богам и вашей семье, госпожа, хватит на нас с маленьким.
Она посмотрела на свой живот, скрытый платьем, будто уже были заметны признаки бремени. Я только улыбнулась и вслух пообещала сделать внеочередное подношение Двуликому.
— А отцу ребёнка скажешь?
Берта впервые нахмурилась и отрицательно мотнула головой. Взяла с меня обещание, что и я не скажу ни слова, и я поклялась в том перед алтарём крылатого Бога, установленного здесь в каждой комнате. Взамен взяла с Берты обещание, что она немедленно известит Главную Храмовницу, что вынуждена по состоянию здоровья отбыть домой.
— Хватит с тебя быть моей служанкой! Да хоть фрейлиной! Ты давно должна занять рядом со мной место подруги, мы же сёстры, верно?