Берта побледнела, потом покраснела и кинулась к моим ногам.
В тот день да и в последующий мы были заняты суетой отъезда. Теперь я, презрев традиции и высоту крови, помогала молочной сестре складывать вещи, настоятельно всучила ей пару своих перчаток, туфелек и кружевных сумочек, которые я и не надела ни разу, слишком много было у меня нарядов, хотя никогда не слыла модницей, предпочитая красоте сдержанную элегантность и удобство.
Подарила бы и платья, да наш с Бертой рост настолько разнился, что любая мысль о перешивке казалась нелепой. Хотела было отдать один из Древних камней, подаренных Дениелом, но не посмела.
Во-первых, они живые, сами выбирают хозяина, во-вторых, это были драгоценные осколки тех нитей, которые ранее связали нас.
Не знаю, что мне в Драконе, я до сих пор не могла представить, что вот каталась на его спине и осталась жива, и что готова повторить это снова. Потому что в мире нет ничего лучше, чем обрести истинную суть и разделить её с тем, кто понимает. Когда этот человек (человек ли?) находился рядом, мне становилось спокойно и тепло, словно больше ничего плохого случиться не может, а если и случится, то я спрячусь за его спиной, и всё снова станет хорошо.
Никогда не считала себя слабой, напротив, но сейчас мне было приятно это ощущение покоя.
Кажется, я знала Дениела всегда. Всегда ждала его возвращения из долгого путешествия, когда никто не верил, что он вернётся, когда говорили, что всё напрасно. И он вернулся ко мне.
Так странно, я видела живого Дракона!
Нет, раньше говорили, что живут они за морем, отдельным кланом, ничем не выделяясь из массы людей, только особым знаком на одежде, а я держала его за руку и видела небо, спрятавшись на его спине!
Любовь ли это? Я не думала так. Но чувствовала одно: больше ничто не останется прежним. Я сама не останусь!
— Ваше высочество, — девушка, которую я поставила себе в служанки вместо Берты, была из благородного семейства, но имела изъян во внешности — нос напоминал свиной пяточёк, поэтому родственники определили её в сокровищницу навеки. Она говорила тихо и вообще вела себя так, словно хотела, чтобы её не замечали как можно дольше.
Вот и сейчас окликнула меня уже в третий раз, только тогда я очнулась от раздумий. Берта уже уехала, и мне было грустно без неё.
— Ваше высочество, Главная Храмовница велела немедленно явиться к ней.
— Иду, — откликнулась я, для надёжности проверив шкатулку с камнями и письмами. Запечатана особым знаком, никто не вскроет, Древние камни умеют хранить тайны, доверенные им.
— Мать-настоятельница, вы посылали за мной?
Я остановилась на пороге её кабинета, сделала книксен и не поднимала головы, пока не позволят. Представляла как строгая дама кривит красивые губы: я так и не привыкла звать её, Главной Храмовницей, она предпочитала именно этот титул. И то верно: матерью нам она быть не хотела, лишь строгой классной дамой.
— Ниара, проходи и садись!
Что-то в её голосе заставило меня поволноваться. Я выполнила приказ и села, сложив руки на коленях.
Настоятельница медлила, разглядывая моё лицо с таким видом, будто думала, как наказать. Я уже испугалась, что прознали про письма, но быстро взяла себя в руки: не может такого быть. Письма бы изъяли.
Меня бы предали позору. Значит, это другое.
Сохранить лицо — сие умение пригодилось и сейчас.
— Пришло известие от твоих родителей. Официальное.
Она поправила волосы у виска, хотя пучок был идеален. Ни одной волосинки не выбивалось. Храмовница нервничала, и её нервозность передалась мне.
— Что-то с моими родителями? Сёстрами? — привстала я с места.
— Нет-нет, дитя моё. Ничего такого! Напротив, для вас весть благая. Вас посватали, и ваши родители дали согласие на брак.
2
«Слышал о твоей помолвке. Приношу поздравления. Не каждый решится взять в жёны ведьму, и , увы, я опоздал. Осталось немногое: сообщить, что готов разорвать свою помолвку ради тебя, но теперь уже слишком поздно. И тем не менее я не женюсь на Оливии Лаветт, потому что связан только с тобой. Буду рад, если тот, кого тебе выбрали, сделает тебя счастливой, но этого не случится. Мы оба знаем, почему».
Это было письмо-издёвка, удавка, привязка. Перечитав его, я испытал укол ревности, словно всё это не было спланировано заранее.
Я бы хотел видеть лицо Ниары в тот миг, когда она получит моё послание. Поднимет мокрые от слёз глаза на камин, пожалев, что летом их не топят, иначе она бы сожгла в пламени все мои письма. Наверняка пыталась это сделать вначале, но быстро поняла, что послания Дракона сотканы из огня. Они опаляют руки, душу того, кому адресованы.
Я помню, как Геранта млела от моих писем. И с каким ледяным спокойствием забыла о них, когда речь зашла о власти!
Я мстил Геранте этими новыми посланиями другой женщине и одновременно пытался заставить Ниару думать о себе. Если она прокатилась на спине Дракона, то не забудет меня, и всё же в душу закрадывался страх: а вдруг, всё выйдет иначе?
Я почти уже жалел о содеянном. О том, что подговори Альберта сделать предложение миледи Морихен.
Я видел их вместе: смотрелись неплохо. Она, как обычно, была отстранённо-вежлива на людях, Альберт Рикон же держался в тени, смотря на спутницу как на раскидистую иву, в тени которой можно спрятаться. Было в нём что-то нервозное, похожее на тревогу вора, всё время ожидающего, что его раскроют. Поймают за руку.
Альберт Рикон, который давно носил другое имя, избегал чужих взглядов, но когда требовалось, вёл себя безупречно, будто появился на свет с родословной потомственного аристократа.
Я видел их вместе несколько раз, но этого хватило, чтобы потерять сон.
Ниара не отвечала на мои письма, да я и не ждал ответа. Но однажды, когда мы с Оливией снова поселились в столице, и я уже предпринял шаги, чтобы обеспечить пока ещё невесте независимость от дяди-опекуна, на наши имена пришло приглашение.
В «Шипастой розе» давали бал. В честь помолвки её высочества Ниары Морихен и милорда Альберта Вигона. «Буду рада, если вы придёте», — послание прилетело вслед за приглашением и было адресовано мне.
Я перечитал его раз тридцать, представляя, в каком настроении оно было написано. Ровный почерк Ниары намекал на дежурную вежливость, но приватность записки свидетельствовала о другом.
Я взялся за перо и снова отправил птичку: «Буду сегодня ночью у тебя».
Скорее всего, Ниара оскорбится, но будет ждать.
— Ты сидишь с таким лицом! — засмеялась Оливия, незаметно подошедшая сзади.
Старею, раньше меня никто не мог застать врасплох!
— С каким? — откликнулся я, не поворачивая головы.
— С мечтательным. Никогда не видела в твоих чертах столько нежности! Жаль, она адресована не мне, а другой!
Оливия смягчилась, говорила почти со смирением, так несвойственном её бунтарской натуре. Виной тому был я: отдавал лорду Лаветту свои годы никчёмной жизни забытого Дракона вместо того, чтобы отбирать их у неё. У Оливии, чьё время и так на исходе.
Оливия об этом догадывалась, она мне поверила, не спрашивая напрямую, почему я делаю для неё, нелюбимой то, что не каждый бы сделал даже для близкого человека. И она успокоилась.
Впервые в жизни перестала пытаться принести себя в жертву и захотела делать то, чего всегда желала. Рисовать картины, бродить по саду, сидеть до ночи на террасе и смотреть на маленький прудик с утками, который из тщеславия приказал выкопать Лаветт.
Оливия всё ещё отпускала злые ремарки в мою сторону в присутствии дяди, но мне казалось, делала это только по привычке, и чтобы не вызвать его подозрение.
— Вам надо отправиться в Южные края. Там климат благоприятствует выздоровлению, — как бы между прочим упомянул я вечером, когда мы втроём пили на террасе чай.
— Моё лекарство находится здесь, — самодовольно улыбнулся изрядно подобревший Лаветт, в котором никто бы не узнал того умирающего старика, с коим мы встретились впервые.
И погладил Оливию по руке, наблюдая за её лицом. Чувствовал ли лорд подвох? Вряд ли, пока слишком рано даже для подозрений.