Камни всегда возвращаются к владельцу. Однажды они просто исчезнут из сокровищницы человека, чтобы появиться в сундуках Дракона.
— Разумеется, — Рикон поклонился. — И морок Геранты я отпустил, как условлено. Не забудь, Хамен, о своём обещании. Я свои сдержал.
— Я связан клятвой. Всё будет исполнено после нашей с Ниарой свадьбы.
Рикон кивнул и пошёл прочь с моего согласия. Не оглянулся, ему было всё ясно, счёты почти закончены.
Туман стал редким, как потрёпанная марля.
— Господин, путь свободен? — Курт подошёл почти бесшумно.
Я оглянулся и отыскал взглядом Оливию, скрывающуюся под сенью деревьев неподалёку. Слава Богам, она не делала попыток приблизиться и попрощаться с дядей. Незачем ему оказывать подобные почести!
— Можем идти.
— Тут неподалёку развилка, о которой вы говорили.
— Там будет ждать экипаж. К исходу дня мы будем на месте.
Я взглянул на хмурое солнце, ещё скрытое паутиной тумана. Он окончательно рассеется через час, нас уже здесь не будет. Простая мера предосторожности.
— Мешочки при тебе?
— Да, господин. Я сохранил.
Курт похлопал по сумке, висевшей на плече.
— Можешь выбросить. Они больше без надобности.
Я направился к Оливии и молча подал ей руку. Она выглядела плохо: растрёпанная, в испачканном дорожном платье, с чёрными кругами под глазами и сухими обветренными губами, но глаза, глаза оставались живыми, а взгляд ясным.
Руки она меня удостоила после небольшого колебания. И ни о чём не спросила. Обернулась на тело дяди лишь раз, хотела что-то спросить, а потом прикусила нижнюю губу и промолчала.
— Ты навестишь меня. Ты обещал. Один раз?
— Верно.
Экипаж был закрытым чёрным возком, окна задрапированы плотной тёмной тканью. Смотреть было не на что, самое время — сосредоточиться на разговоре.
— Мы грязные, как разбойники. И сбегаем также, — Оливия говорила больше самой себе, чем в мою сторону. Наши взгляды почти не встречались, руки её были скрещены, будто она хотела отгородиться от меня. Опасалась того, кто сидел напротив.
Можно сто раз говорить, что ты Дракон, но когда тебя увидели, нет, даже почувствовали твою силу в Тени, заслоняющей солнце, больше ничто не будет прежним. Оливия молила Богов о скорейшем завершении нашего совместного путешествия.
В этом её отличие от Ниары. Та не испугалась, наша связь, возникшая с первых мгновений первой встречи, только окрепла.
— Мы едем домой. Домой возвращаются в любом виде, дом примет нас такими, какими мы есть, — как можно спокойнее ответил я и откинулся на спинку сиденья и надвинул шляпу на глаза, сделав вид, что хочу отдохнуть.
Так ей будет легче. Разговоры между нами были бы излишне.
Всё, что могли, мы друг другу уже сказали.
Поездка оказалась короче, чем я предполагал. Лошади шли резво, никто не пытался остановить нас, а единственную заставу мы миновали без происшествий.
Оливия отказалась от помощи и сама шагнула в открывшийся Портал. К последнему лучу солнца мы уже стояли перед храмом Семи сестёр.
— Он великолепен! — Оливия не могла дышать, смотрела на башни, покрытые мозаикой и рисунком на камне, на бесконечный сад, в глубине которого можно потеряться, но стоит захотеть, тропинка выведет к главному выходу. И на молчаливых прислужниц, которые заметно оживились при виде Оливии и оказали ей те почести, которые она заслужила.
Я поговорил с настоятельницами, их было семь, каждая отвечала за магию одной стихии или ветра, и храм находился в вечном, непоколебимом равновесии. Здесь можно было смеяться и не бояться осуждения, молчать и петь. И писать картины. Живопись вплетала нити магии в стены и укрепляла Предгорье.
Здесь Оливия будет в безопасности. И в счастии.
— Переночуем, господин? — спросил Курт, когда формальности были улажены.
— Нет, нам пора обратно. Я хочу попасть домой до рассвета.
Там меня ждала Ниара. Как и обещала. И Геранта. Пришла пора попрощаться с прошлым, в котором для меня не осталось места.
Зато настоящее открывало свои объятия, и я был готов не оглядываться.
3
Ниара
…не оглядываться — это безумно сложно.
В моём случае ещё и неблагоразумно. Я столько всякого слышала о Геранте!
Нет, ничего толком, никаких подробностей, только общую канву, из которой следовало, что эта дама была той ещё стервой. Не любила мужа, это я понять могла, и одновременно предала другого близкого, не совсем человека, а вот это было уже недоступно моему осознанию.
Ну правда, вот я, к примеру. Ниара Морихен — старшая дочь лорда, его гордость, похожая на прабабку так, словно её портрет писался с меня. Я тоже думала, что не полюблю. Что не способна быть человеком, именно быть, не притворяться, а быть готовой отдать ради любимого часть себя, даже если он об этом никогда не узнает.
Даже лучше, если не узнает.
Я рисковала ребёнком, тогда это казалось правильным. Ребёнка я не чувствовала, только тошноту и бесконечную, утомительную смену настроения, но когда Дениел находился рядом, даже если сидел и читал, делая пометки грифелем прямо на странице, совсем не обращая на меня внимание, мне хотелось расшибиться в лепёшку и сделать для него что-либо приятное. Не за награду, не за ласковое слово, от полноты души.
Это чувство боролось с болезненной, обострённой чувствительностью и обидчивостью, которых ранее я не испытывала.
Как скрип острой грани бриллианта по стеклу. Я не могла терпеть это долго.
Когда на меня накатывало, я поднималась в спальню и плакала. А потом вытирала глаза, так чтобы не слишком было заметно, велела Берте припудрить меня, и слушала Дракона, желая выискать в его словах малейший намёк на Геранту.
На то, что он не забыл прежнюю любовь, что сравнивает меня с нею, старается забыться. Потому что не может прикоснуться к ней.
И я ненавидела Геранту. Если бы она была жива, тогда я бы исчезла без следа. Невыносима была одна лишь мысль, что когда-то, встретившись в обществе или на бульваре, на водах или в театре, я замечу, какой любовью дышит его лицо. Любовью-предательством.
Что одному величайшее наслаждение, для другого — горше мучительного яда.
Я спрашивала. Один или два раза, хотя горло разрывало от желания изводить его этим вопросом несколько раз в день. Но это было бы безумием. От которого она умерла, или от собственного предательства. Иногда в человеке столько яду, что рано или поздно он сам им отравится.
И я была готова на многое, чтобы стереть память о ней, и не хотела этого. Да и невозможно заставить человека забыть ту, коей служишь напоминанием.
А теперь оказалась лицом к лицу с прошлым.
— Давай я заберу твоего ребёнка. Дети приносят боль, стыд и страдание. Ты не знаешь, что тебя ждёт. Ты будешь ненавидеть своё распухающее тело, и он станет чураться тебя. Смотреть на других дам с осиной талией.
Так говорил морок в моей голове. После той самой встречи на поле чужой брани мы соединились, а потом, когда меня выбросило, я очутилась в гостиной. И она была там.
Стояла у окна, улыбалась по-змеиному, недобро. Не все красавицы добры.
— Уходи, — вяло ответила я. Слабость, тошнота — всё накатило вдруг, будто ребёнок во чреве решил обратить на себя моё внимание.
Села в кресло, то самое, из которого выбросило в другой мир.
— Я уйду, — кивнула с царственным презрением, не оборачиваясь и не повышая голоса. — Но знай, ты его не любишь.
— Люблю, — сглотнула я слюну, даже не понимая, о ком, собственно, идёт речь. О Дениеле, кто обещал вернуться до захода следующего дня, ведь в Предгорье дни текут иначе, чем в Сангратосе, или о ребёнке. — Они оба часть меня.
— А кого больше?
Теперь обернулась. Одетая по старинной моде, точь-в-точь как на портрете, она напоминала мне о собственном отражении.О той, кем я могла бы стать: нервной, как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения и поранить того, кто посмел дотронуться.