— Эта брошь, я верю, защитит вас от дурного глаза, — произнёс я и протянул ей шкатулку с гранатовой булавкой. — Она должна принадлежать вам.
— Я не беру подарков от тех, кто мне не близок. А с вами я малознакома и не желаю сближаться.
В её лице промелькнул испуг, сменившийся отчаянием в глазах. Я понимал, о чём она думает: «Теперь уж моя репутация погибла безвозвратно».
— Её высочество устала, милорд. Аудиенция окончена, — госпожа Мольсен вклинилась между нами как внезапно выросший терновый куст. Острый, пораниться несложно, если прикасаться к её колючим ветвям, но я ловко обошёл её и вмиг оказался подле Ниары, осознавшей, что она оказалась прижатой к стене и отступать больше некуда.
— Возьмите.
— Не возьму, — упрямо мотнула головой и сжала пальцы в кулаки. — Уходите.
— Уйду, как только возьмите, — пообещал я, и она кивнула.
— Это непозволительно, ваше высочество, — мелкой собачкой визжала седовласая дама, но нам обоим не было до неё дела.
Ниара схватила коробочку с брошью, сжала в руке, а потом с торжествующим видом произнесла:
— Посмотрите, это стекляшка, милорд. Так и знала, что у вас закончились родовые сокровища. Убирайтесь! Я не нуждаюсь в вашей защите.
И вернула мой подарок нераскрытым, сунула в руки, будто это не подарок, которому всякая модница рада, а что-то гадкое. И он изменился, это я точно знал, но как такое возможно?
Я немедленно открыл коробочку, перевязанную алой шёлковой ленточкой, и увидел, что вместо граната булавку венчала треснувшее, поблёкшее от солнца стекло.
Глава 11. Помолвка
1
Ниара
Я больше никогда не бывала одна. Мало того что госпожа Мольсен превратилась в мою тюремщицу, скрывающую надзор под маской заботы. Так ещё и Берта была вынуждена следовать установке, полученной от матери-настоятельницы сокровищницы Двуликого.
Не сметь отходить от меня ни на шаг и немедленно докладывать обо всех странностях лично госпоже Мольсен.
Когда я пожаловалась на такой надзор родителям, а потом и его величеству, по срочной почте мне пришли почти одинаковые ответы: всё для твоей пользы. Ты слишком ценна и прочее.
Не то чтобы я сама желала выходить на улицу, где полагалось передвигаться в закрытом экипаже и не дальше, чем того требовала необходимость, но всё же подобное ограничение меня угнетало. Казалось, с моим приездом в округ Вронхиль я стала изгоем. Угрозой всему сущему.
— Вы преувеличиваете, госпожа, — пыталась утешить Берта и делилась со мной сладкими подарками племянника казначея, с которым у неё теперь был головокружительный роман. Моя молочная сестра объедалась сладостями, как всегда мечтала, потому как строгая и экономная мать приучила дочерей не тратить деньги на себя.
«Потому что это грех, не приучайтесь к радости плоти, не придётся сожалеть после и пускаться в бесчинства».
Да, Берта была не бедна, она могла бы баловать себя на деньги мужа и ту плату, которую получала от моей семьи, но никогда этого не делала.
Одевалась так скромно, как могла, чтобы соответствовать статусу княгини, хотя всё время говорила, что она горничной пришла ко мне, ею и останется. Не подпустит ко мне других служанок, я слишком хрупка для проклятий, которые часто преследуют королевскую кровь. А князь пусть своим титулом подавится.
Но сейчас о муже она старалась не вспоминать, кроме как во времена молитвы, когда, стоя коленями на холодном полу, возносила молитвы, чтобы избежать наказания в загробном мире, приготовленного для неверных жён.
Я устала её разубеждать и говорить о том, что Богам неведома жалость. Они играют нами, как костями, не заботясь о своих фишках. Поломается одна — возьмутся за другую.
Вот настал черёд и моей игры!
Боги наказывали меня за что-то, может, за кровное родство с ведьмой Востока, подарившей мне внешность, может, за королевскую кровь, но Они послали мне демона, преследовавшего по пятам. И демоницу, которую я часто видела в зеркале.
Я больше никогда не могла побыть одна. Стоило взглянуть на своё отражение, как другая женщина, опытная, властная завладевала моим телом и мыслями. Всё было чужим: и желания, и чувства.
— Ох, госпожа моя, — причитала Берта, когда узнала о визите милорда Рикона и о том, что произошло после, — да как он посмел что-то дарить вам! Оно ещё ладно, когда болели, с позволения целителей, но вот так врываться в дом, нести чушь о вашей болезни! Его извинит только весть, что он ослабел умом.
— Не хочу говорить об этом!
Чем больше я о нём думала, тем сильнее разжигалось моё любопытство. Почему он преследует меня? Почему смотрит так, будто я что-то задолжала, и теперь вовек не расплатиться?