— Помилуйте, инспектор, кому же в голову придет засовывать куда-нибудь парик?
— Платье и парик,— произнес Эллери, когда они избавились от общества рыжеволосой танцовщицы.— Две бывшие жены лишились по одной вещи. Значит, логично было бы предположить, что и третья...
— Ах, мальчик, мальчик! — с упреком сказал инспектор, хотя и не вполне искренне.— Лучше вспомни о своем обещании.
— Я все понимаю, отец. Но ты должен признать...
Эллери и вправду становился сам собой: походка сделалась пружинистой, глаза сверкали былым огнем. Инспектор решил утешиться мыслью, что на сей раз проблема была совсем несложной, а значит, Эллери успеет еще хорошенько отдохнуть.
И когда Эллери во второй половине дня сказал: «Послушай, отец, если вся эта история имеет хоть какой-нибудь смысл, то и с третьей женой должно случиться нечто подобное...» — инспектор только ответил: «Я забираю удочки и иду на ручей, мой мальчик».
Позади главного здания был устроен бассейн длиной в шестьдесят футов. Пока его еще не освободили от зимнего тента, но садовая мебель на террасе уже стояла. Там в шезлонге грелась на солнце Элис Тирни.
Эллери тотчас же ее узнал. Посещая однажды по какой-то надобности брайтсвиллскую больницу, он видел Элис в форме медсестры. Она была рослой девушкой с отличной кожей, роскошной фигурой и простыми, но приятными чертами лица.
— Мисс Тирни? Вы наверняка меня не помните.
— Ошибаетесь! Прекрасно помню.— Она выпрямилась в шезлонге.— Вы знаменитый Эллери Квин — божий дар Брайтсвиллу!
— К чему же такие дифирамбы? — произнес Эллери и опустился в кресло поблизости.
— Я говорю от чистого сердца.
— Правда? И кто же меня так называет?
— Старожилы в основном.— Ее холодные голубые глаза блестели на солнце.— Правда, некоторые говорят, что дар это не божий, а дьявольский. Но ведь люди, которые все видят в черном цвете, повсюду встречаются.
— Вероятно, они так считают оттого, что преступность в этих местах возросла с тех пор, как я стал здесь появляться. Вы курите, мисс Тирни?
— Конечно нет. И хорошо бы вам тоже бросить... О, черт возьми! Опять я с нравоучениями. Всему виной моя профессия.
Брюки пепельного цвета и такая же куртка никак не красили ее фигуру.
Гладко зачесанные волосы тоже ни с чем не гармонировали. Но все это были мелочи по сравнению с тем обаянием, которое буквально струилось из нее. Только сейчас Эллери понял, что именно Джонни понравилось в девушке.
— Я рада, что вы решились выползти из своего коттеджа,— оживленно говорила Элис Тирни.— Джонни грозился сурово наказать всякого, кто осмелится нарушить ваш покой.
— Меня, можно сказать, здесь еще нет. Я пришел только за тем, чтобы задать один весьма странный вопрос.
— О-о! — удивленно воскликнула она.— Что же вы медлите, мистер Квин?
Эллери наклонился к ней ближе.
— У вас ничего не пропало?
— О чем вы? Что у меня может пропасть?
— Что-нибудь из личных вещей. Из одежды, например?
— Нет...
— Вы уверены?
— Ну, честно говоря... Я пока не осматривала свой гардероб.— Она рассмеялась, но, поскольку Эллери не поддержал ее смеха, замолчала.— Вы хотите подшутить надо мной, мистер Квин?
— Нет. Вам не трудно было бы незаметно пройти в свою комнату и проверить, все ли на месте? Предпочтительно, кстати, чтобы никто ни о чем не догадался.
Элис поднялась, глубоко вздохнула и, пригладив куртку, быстро направилась к дому.
Через десять минут она вернулась и сказала, вновь опускаясь в шезлонг:
— Странно, нигде не нахожу перчаток.
— Перчаток? — Эллери посмотрел на ее руки, крупные и очень ловкие с виду.— Какие они были, мисс Тирни?
Длинные, белые, для вечернего туалета. Я захватила с собой только одну пару.
— А вы уверены, что действительно их брали?
— Конечно, я же надевала перчатки к ужину.— Она совсем разрумянилась.— Джонни любит безупречно одетых женщин. Ненавидит нерях.
— Значит, белые вечерние перчатки... А больше ничего не исчезло?
— Не знаю.
— Вы тщательно все просмотрели?
— Ну да. Только не понимаю, кому они понадобились? В Брайтсвилле вообще перчаток не носят. Во всяком случае, люди, которые способны украсть.
То-то и оно. Мисс Тирни, не откажите в любезности, не сообщайте никому ни о воровстве, ни о моих расспросах.
— Разумеется, как пожелаете.
— Кстати, а куда подевались остальные?
— Поехали в аэропорт встречать секретаршу Марша мисс Смит. Самолет прибывает около половины шестого. А Анни и Морис готовят на кухне ужин.
— Морис Хункер?
— А разве есть еще какой-то Морис? — улыбнулась Элис Тирни.— Вы наверняка его знаете.
— О, да! А кто такая Анни?
— По фамилии Финдли. У ее брата Гомера был гараж на Плом-стрит.
— Ах, вот как! И что же он сейчас поделывает?
— Скончался,— ответила Элис Тирни.— От сердечного приступа. Я лично закрыла ему глаза. Уже шесть лет прошло.
Эллери распрощался и удалился, размышляя и о смерти Гомера, и о других вещах.
Инспектор Квин тем временем съездил в городок и вернулся гордый тем, что сделал там открытие. Он обнаружил магазин, неизвестный Эллери, торгующий свежей рыбой, «почти не охлажденной, мой мальчик. Понимаешь, если рыбу переморозить, она потеряет аромат. Вот погоди, каким ужином я тебя угощу!»
— Что ты сказал, отец?
— Я сказал «погоди». Не будь невнимательным.
Ужин и вправду получился роскошным, и Эллери отдал ему честь по заслугам. Но когда позднее инспектор предложил прокатиться в город посмотреть один из «этих» эротических фильмов, он приуныл.
— Отчего бы тебе не смотаться одному, отец? У меня сегодня нет настроения идти в кино. Даже на эротику.
— Временами ты меня удивляешь. Что у тебя на уме?
— Да ничего, просто послушаю музыку, выпью...
— Блажен, кто верует,— буркнул отец и, как ни странно, действительно укатил в одиночестве.
Эллери, конечно, не собирался наслаждаться Моцартом или исследовать интернациональное содержание бара. Как только шум мотора затих вдали, он надел черную куртку поверх светлого пуловера, взял из кладовки фонарик, включил магнитофон и, оставив свет в комнатах, выскользнул за порог.
Наступило новолуние, и на улице было так темно, как бывало только в окрестностях Брайтсвилла. Прикрывая фонарик рукой, Эллери направлялся к особняку. Вечер казался удивительно неприятным.
Если бы инспектор сейчас спросил у него, зачем он туда идет, Эллери не сумел бы ответить. Он и сам не знал хорошенько, просто из головы никак не выходили три кражи в доме Бенедикта.
Что-то в них было до сумасшествия логичным. Вечернее платье, модный парик и длинные перчатки. Настоящая головоломка. Все три предмета имели, разумеется, какую-то ценность. А поскольку ценность — понятие относительное, то не исключалось, конечно, воровство из материальных соображений. Однако внутренний голос, который редко его подводил, отвергал подобный вариант. Версия о том, что вещи похитили с целью использования их по прямому назначению, совсем никуда не годилась. Если кражу совершила одна из бывших жен, то, отводя от себя подозрения, она вынуждена была заявить, что также лишилась какого-то туалета. Абсурдная мысль: к чему тогда столь дикий набор? А если виновата горничная из Брайтсвилла, то где она сможет носить все это, не возбуждая подозрений?
Мориса Хункера он отмел сразу. Старик янки не стащил бы ни у кого ни крошки, даже умирая с голоду. Анни Финдли, конечно, представляла собой величину неизвестную, и проще всего было решить, что она не устояла перед красивыми вещами, не подумав о последствиях. Но такая разгадка была бы слишком примитивной.
Кто же тогда? Пришлый вор наверняка бы отыскал в доме Бенедикта более ценные предметы, чем ношеные вечернее платье, зеленый парик и длинные перчатки. Во всяком случае, захватил бы еще что-нибудь. Но у женщин исчезло только по одной вещи. А если бы пропажа случилась у Бенедикта или Марша, он бы наверняка о ней уже знал.
Да, подобные шарады всегда приводили Эллери в отчаяние.