– Может, вы сами засунули его куда-нибудь? – с надеждой спросил Квин-старший.
– Помилуйте, инспектор, кому же в голову придет засовывать куда-нибудь парик?
– Платье и парик, – произнес Эллери, когда они избавились от общества рыжеволосой танцовщицы. – Две бывшие жены лишились по одной вещи. Значит, логично было бы предположить, что и третья…
– Ах, мальчик, мальчик! – с упреком сказал инспектор, хотя и не вполне искренне. – Лучше вспомни о своем обещании.
– Я все понимаю, отец. Но ты должен признать…
Эллери и вправду становился сам собой: походка сделалась пружинистой, глаза сверкали былым огнем. Инспектор решил утешиться мыслью, что на сей раз проблема была совсем несложной, а значит, Эллери успеет еще хорошенько отдохнуть.
И когда Эллери во второй половине дня сказал: «Послушай, отец, если вся эта история имеет хоть какой-нибудь смысл, то и с третьей женой должно случиться нечто подобное…» – инспектор только ответил: «Я забираю удочки и иду на ручей, мой мальчик».
Позади главного здания был устроен бассейн длиной в шестьдесят футов. Пока его еще не освободили от зимнего тента, но садовая мебель на террасе уже стояла. Там в шезлонге грелась на солнце Элис Тирни.
Эллери тотчас же ее узнал. Посещая однажды по какой-то надобности брайтсвиллскую больницу, он видел Элис в форме медсестры. Она была рослой девушкой с отличной кожей, роскошной фигурой и простыми, но приятными чертами лица.
– Мисс Тирни? Вы наверняка меня не помните.
– Ошибаетесь! Прекрасно помню. – Она выпрямилась в шезлонге. – Вы знаменитый Эллери Квин – божий дар Брайтсвиллу!
– К чему же такие дифирамбы? – произнес Эллери и опустился в кресло поблизости.
– Я говорю от чистого сердца.
– Правда? И кто же меня так называет?
– Старожилы в основном. – Ее холодные голубые глаза блестели на солнце. – Правда, некоторые говорят, что дар это не божий, а дьявольский. Но ведь люди, которые все видят в черном цвете, повсюду встречаются.
– Вероятно, они так считают оттого, что преступность в этих местах возросла с тех пор, как я стал здесь появляться. Вы курите, мисс Тирни?
– Конечно нет. И хорошо бы вам тоже бросить… О, черт возьми! Опять я с нравоучениями. Всему виной моя профессия.
Брюки пепельного цвета и такая же куртка никак не красили ее фигуру.
Гладко зачесанные волосы тоже ни с чем не гармонировали. Но все это были мелочи по сравнению с тем обаянием, которое буквально струилось из нее. Только сейчас Эллери понял, что именно Джонни понравилось в девушке.
– Я рада, что вы решились выползти из своего коттеджа, – оживленно говорила Элис Тирни. – Джонни грозился сурово наказать всякого, кто осмелится нарушить ваш покой.
– Меня, можно сказать, здесь еще нет. Я пришел только за тем, чтобы задать один весьма странный вопрос.
– О-о! – удивленно воскликнула она. – Что же вы медлите, мистер Квин?
Эллери наклонился к ней ближе.
– У вас ничего не пропало?
– О чем вы? Что у меня может пропасть?
– Что-нибудь из личных вещей. Из одежды, например?
– Нет…
– Вы уверены?
– Ну, честно говоря… Я пока не осматривала свой гардероб. – Она рассмеялась, но, поскольку Эллери не поддержал ее смеха, замолчала. – Вы хотите подшутить надо мной, мистер Квин?
– Нет. Вам не трудно было бы незаметно пройти в свою комнату и проверить, все ли на месте? Предпочтительно, кстати, чтобы никто ни о чем не догадался.
Элис поднялась, глубоко вздохнула и, пригладив куртку, быстро направилась к дому.
Через десять минут она вернулась и сказала, вновь опускаясь в шезлонг:
– Странно, нигде не нахожу перчаток.
– Перчаток? – Эллери посмотрел на ее руки, крупные и очень ловкие с виду. – Какие они были, мисс Тирни?
Длинные, белые, для вечернего туалета. Я захватила с собой только одну пару.
– А вы уверены, что действительно их брали?
– Конечно, я же надевала перчатки к ужину. – Она совсем разрумянилась. – Джонни любит безупречно одетых женщин. Ненавидит нерях.
– Значит, белые вечерние перчатки… А больше ничего не исчезло?
– Не знаю.
– Вы тщательно все просмотрели?
– Ну да. Только не понимаю, кому они понадобились? В Брайтсвилле вообще перчаток не носят. Во всяком случае, люди, которые способны украсть.