Я с наслаждением сбрасываю с себя пропыленное платье и распускаю волосы: золотистые пряди, чуть отливающие рыжиной у корней, рассыпаются по обнаженным плечам. Придирчиво смотрю в мутное зеркало возле скамьи, на которой лежит стопка хлопковых полотенец. Еще день-два дня – и краску придется обновлять. Надо быть осторожнее.
Первый шаг в обжигающую воду заставляет меня резко втянуть воздух. Пальцы ног рефлекторно поджимаются, когда горячая волна обхватывает щиколотки, бедра, касается низа живота. Задерживаю дыхание и погружаюсь в чан с головой. А когда выныриваю, грудь мгновенно покрывается мурашками, соски напрягаются от контраста температур. Воздух окутывает тело долгожданной прохладой.
Я зачерпываю пригоршню воды и провожу ладонями по лицу, смывая с себя следы усталости, долгой дороги и знойной пустыни. Пальцы скользят по шее, натыкаются на ильор. Кристалл в серебряной оправе слегка пульсирует, отзываясь на прикосновение. Подношу его к глазам, обхватив большим и указательным пальцами. Красивый. И теплый на ощупь, как живой. Он переливается в свете висящей под потолком масляной лампы, отбрасывая голубые блики. У самого края замечаю тонкую трещину – о ней говорил эмчи. Непроизвольно поглаживаю царапину. Надо же, с виду как обычный топаз, а стоит дороже боевого скакуна и держит на привязи целого дракона. Что если горячая вода ему навредит? Снять?.. Нет, даже здесь, в относительной безопасности, это было бы глупостью. Разжимаю пальцы, и кулон ложится на грудь, устроившись во влажной ложбинке.
Откидываю голову назад и прикрываю глаза. Но тут же их распахиваю, когда слышу за дверью едва уловимый шорох.
– Кто здесь?!
Я резко встаю, и вода с громким всплеском выкатывает за край чана. Рука хватается за ильор в каком-то безотчетном защитном жесте.
Дверь приоткрывается без стука, впуская струю прохладного воздуха. На пороге стоит юноша лет восемнадцати – стройный, с кожей цвета темного меда и янтарными глазами. Свободные штаны низко сидят на бедрах, открывая вид на рельефный живот. В руках он держит таз с маслами и морской губкой.
– Хозяин велел помочь госпоже омыться, – произносит он.
Его голос, мягкий и бархатистый, приятен для слуха. Я окидываю слугу оценивающим взглядом – хорошо сложен, ухожен, явно не простой податель воды. Скорее, мальчик для особых услуг, оправдывающих цену за комнаты.
– Разве кто-то просил о помощи? – бросаю я и, повернувшись к нему спиной, снова окунаюсь в воду.
Позади слышатся тихие шаги и звяканье таза о плитку пола.
– В Медном саире благородным гостям не нужно просить, – отвечает юноша и осторожно, будто спрашивая разрешения, касается моих плеч. – Мы предугадываем желания.
– Мои желания тебе не по зубам, мальчик.
Его пальцы скользят по моей коже, разминая застывшие мышцы, смывая пыль и пот. Горячая вода льется сверху, стекает по позвоночнику, а он следует за ней ладонями – вниз, к пояснице, едва не выходя за рамки дозволенного. Умелые движения помогают расслабиться и погрузиться в приятную истому.
– Ты ведь дракон? – произношу я, не оборачиваясь.
– Был, госпожа.
– Не бывает бывших драконов. – Делаю паузу, но так и не дожидаюсь ответа. – Почему без ошейника?
– Ошейники для тех, кто сопротивляется. – Его теплое дыхание щекочет мой затылок. – Хозяин не любит их вид. Но если госпоже по вкусу…
– Нет, я просто спросила, – обрываю невысказанное предложение. – В Гальфорсе удавки не в ходу. Драконам ставят клейма со знаком владельца.
Из глубин памяти выныривает хрупкое плечо с черной отметиной летящего ястреба. В окружении алых волос, спадающих на руки, птица кажется кровоточащим клеймом на фоне молочной бледности кожи.
– Я никогда не был в северном крае, госпожа, – говорит юный дракон, не прекращая работы. – Слышал, там даже солнце носит ледяную корону. А ночи так холодны, что не замерзнуть помогает лишь страсть горных дев, способная растопить снег.
Он продолжает втирать в мое тело ароматную пену, обходя чан. Теперь вижу его лицо: высокие скулы, придающие лицу хищную угловатость, и чуть раскосые глаза, которые при повороте головы ловят свет масляной лампы... И тогда становятся видны вертикальные зрачки, тонкие, как лезвия. Они расширяются, стоит ему заметить мой взгляд, но тут же прячутся за тяжелыми веками.