На низкой кушетке, утопающей в подушках, разлеглась девица в шелковых шароварах и коротком прозрачном халатике. Спиной она прижалась к коренастому мужчине с ожогами на руках, а ноги закинула на колени мрачного юноши, держащего кубок. Толчок ступни – и вино расплывается алым пятном по его штанам.
– Эй! – зло шипит юноша, но девица лишь запрокидывает голову и хохочет.
– Не кипятись, сосунок, – усмехается мужчина позади нее. – Вино дешевле, чем девка, которая его пролила.
Сквозь пьяное веселье слышится монотонный бубнеж. В темном углу слепой монах, с пустыми провалами вместо глаз, перебирает четки и шепчет молитвы. Странное занятие для подобного заведения и компании.
– Прекрасная аллая! – Саир-баши выходит мне навстречу и кланяется, приложив ладони к груди. Его маленькие глаза следят за каждым моим движением. – Надеюсь, воды купальни освежили твои мысли и… тело?
– Вода была. Остальное – мои заботы, – отвечаю я и киваю в сторону монаха. – Что храмовник забыл в саире? Неужели надеется спасти здесь чью-то душу?
Хозяин постоялого двора натянуто смеется, но его взгляд, выцепивший из тени фигуру в сером балахоне, полон невысказанного недовольства.
– Пришел три дня назад, а чего пришел – один Сиптар знает, – жалуется он, понизив голос. – Пристроился как паршивый пес – ни слова, ни монеты, только воду хлебает.
– Отчего ж не выгонишь?
– Гнать такого – все равно что плевать против ветра. Только бурю накличешь.
Монах, будто услышав наш разговор, поворачивает голову. Пустые глазницы на иссохшем лице, похожие на темные провалы, пригвождают к полу. Сжимаю ильор в ладони, пряча его от странного, слепого внимания.
– Любопытный камешек, – доносится слева звучный голос, на который я оборачиваюсь.
На меня, точнее, на мою руку смотрит дородный мужчина за столиком из черного дерева. Его седая борода, перехваченная медными кольцами, лежит на груди наподобие дорогого шарфа. Шею и запястья покрывают десятки украшений. Разноцветные кристаллы, нанизанные на цепочки, слабо мерцают в полумраке, словно умирающие светлячки. Разнообразие их форм и оттенков поражает воображение.
– Мои маленькие безделушки понравились северной розе? – Острый взгляд хинзарца поднимается с ильора на мое лицо. – У каждой из них своя история. Хочешь послушать?
– Оставь мою гостью, старый грешник. Твои россказни способны испортить аппетит даже голодной гиене, – осаживает его саир-баши. – Не обращай внимания, аллая. Это Габор-сказитель, он обожает травить байки о драконах, за что и получил свое прозвище. Прикажешь подать мяса? Или, может, желаешь свежих лепешек, вяленых овощей, гранатового вина…
– Мяса, – говорю я и, подойдя к столику, опускаюсь на резной табурет напротив Габора.– И баек о драконах.
Хозяин саира дважды хлопает в ладоши и кричит что-то на гортанном южном наречии. Так никого и не дозвавшись, он шипит проклятья и скрывается в соседней комнате за кисейными занавесями. Проводив его насмешливым взглядом, Габор без спроса наливает мне чай в чистую пиалу из тех, что пирамидкой сложены на столе. Жидкость, темная, как деготь, пахнет полынью и вяжет язык.
– Этот, – Габор нежно поглаживает фиолетовый кристалл на своей шее, – снят с Черной Песни. Великолепная самка, почти тридцать сакшей в размахе крыльев. Она сожгла три деревни, прежде чем ее смогли отловить. Двое суток двадцать человек держали ее, пока кузнец укреплял оковы. Когда вынимали ильор, она кричала так, что у троих охотников лопнули барабанные перепонки.
– Ее убили? – спрашиваю я, делая глоток чая.
Горячая жидкость обжигает язык, но я не подаю виду. Габор заливается смехом.
– Сама сдохла через три года! Ее агония была яркой, до сих пор помню жар драконьего камня. У меня от него остался шрам на груди, но я не снял ильор, нет… Был с моей красавицей до самого конца. – Габор воодушевленно облизывает губы, затем касается соседнего, зеленоватого осколка и продолжает рассказ: – Этот малыш принадлежал Молодому Вихрю. Глупый дракончик думал, что сможет улететь. Стрела в крыло – и готово! Новый экспонат для моей коллекции! Правда, пришлось отрубить ему лапу, когда он пытался вернуть кристалл. Но это мелочи.
Служанка ставит передо мной глиняное блюдо. Аромат жареной баранины мгновенно бьет в нос и заполняет рот слюной. Пальцами, как принято в Хинзаре, я беру мясо, покрытое золотистой корочкой, и отрываю кусок, с которого капает прозрачный сок. Ем, не обращая внимания на стон шлюхи, которую мужчина с обожженными руками подминает под себя. Пальцы, покрытые шрамами, мнут ее грудь сквозь тонкую ткань. Девка извивается и вскрикивает, когда он прикусывает ее плечо. Юноша подле них залпом допивает вино и подливает себе из кувшина.