В углу монах внезапно глубже уходит в тень, его четки звенят чуть громче.
– Хватит нести чушь! – Крик Рамира похож на рычание дикого зверя. – Твои сказки достали всех!
В ярости он вырывает кубок у юноши и кидает его в Габора. Тот ловко уклоняется, и сосуд со звоном врезается в стену, обдавая всех брызгами дешевого вина. Юноша, лишенный выпивки, разражается грязной бранью. Шлюха пытается отползти к выходу, но Рамир хватает ее за волосы и швыряет на место.
– Вот и все, на что ты способен, – насмешливо говорит Габор, вытирая капли с лица. – Бросать посуду, как сварливая жена.
Несколько капель попали мне на рукав. Я касаюсь винной кляксы, растекшейся алой дорожкой на светлой ткани. Слизываю кислое пойло с пальцев и бросаю через плечо:
– Ты испачкал мой наряд, хинзарец. Купишь мне новое платье.
– Платье? – щерится он, пробегая по мне липким взглядом. – Я тебе в него кончу, дикарка. И будешь ходить в моих пятнах, пока не отработаешь новое.
Я встаю и медленно поворачиваюсь к нему. А затем – рывок! Мой кинжал, спрятанный в складках ткани, оказывается у него под горлом быстрее, чем кто-то успевает моргнуть. Лезвие слегка царапает кожу – тонкая красная ниточка проявляется на смуглой шее и стекает за воротник.
– Еще одно слово – и я выстираю платье в твоей крови, – шепчу я в лицо застывшему в страхе южанину. – Купишь новое. К полудню. Мне нравится синий цвет.
Больше не стучат четки. Не льется вино. Не слышно женских стонов и влажных причмокиваний. Но эта тишина давит на уши похлеще царившего здесь раздражающего гула, пока ее не разрывает топот ног.
– Аллая! Благородная аллая! – Саир-баши выскакивает из-за занавеса, размахивая руками, будто отгоняя невидимых мух. Его лицо покрыто испариной. – Не гневись, не гневись! Этот пес не стоит твоего гнева!
Я медленно убираю кинжал, чувствуя, как взгляд Рамира настороженно следит за моими движениями. Лезвие скользит обратно в набедренные ножны. Подол шелестит, пряча оружие от чужих глаз.
– Лекарственные травы, – требую я, не глядя на хозяина. – Для дракона.
– Сейчас, сейчас! Я дам тебе слуг, лучшие мази, все, что…
– Я сама.
– Но, аллая, внизу темно, грязно и…
Я поворачиваю голову. Совсем немного. Но саир-баши сразу замолкает, будто и к его горлу приставили нож.
– Конечно. Сейчас принесу.
***
Кайдон
Холод.
Каменный пол высасывает тепло, а цепи на шее и лапах – последние остатки сил. Но настоящая боль не здесь. Она в пустоте, что разъедает грудь, в воспоминаниях, что жгут сильнее любого огня.
«Пап, смотри!»
Голос сына звенит, как весенний ручей. Солнечные лучи танцуют на его темных волосах, когда он лежит рядом, уставившись в небо. Его маленький палец указывает на облако. Вокруг пахнет медом и солнцем.
«Это же дракон! Видишь – крылья, хвост?»
Я щурюсь, разглядывая облако.
«Похоже на старую козу».
«Ты всегда так! – Он фыркает и бросает в меня горстью одуванчиков. – Вот вырасту и стану больше тебя! Буду летать выше всех, даже выше этого облака!»
Его голос дрожит от восторга. Я протягиваю руку, чтобы пригладить непослушную прядь волос… И касаюсь ржавой цепи. Образ рассыпается, как песок сквозь пальцы. Трава превращается в гнилую солому, солнце – в тусклый факел на стене.
Я снова в клетке.
Один.
Где-то в груди ноет пустота – страшнее всех ран. Я закрываю глаза, пытаясь вернуть тот миг, но остаются лишь обрывки: детский смех, тепло маленькой руки в моей ладони, запах полевых цветов... Нет, не цветов… Снега, ели и крови…
Я поднимаю веки – тяжелые, будто залитые свинцом. Передо мной северянка. Снова. Она пинком отшвыривает связку ключей, и те звякают, ударяясь о стену. Без тени страха заходит в клетку и останавливается в полушаге.