– Что ты сказал?!
– Ничего особенного. Просто еще одна байка о том, как лучший кузнец Хинзара стал жалким камневозом…
– Заткнись!
– …и с тех пор таскает булыжники для чужих дворцов, пока его бесполезный родственник топит совесть в вине и трахает шлюх в каждом саире.
– Я СКАЗАЛ ЗАТКНИСЬ!!! – кричит Рамир, вскакивая со стула, и вонзает нож в столешницу. Но сил в руках нет, и лезвие скользит, лишь царапая древесину. – Не тебе нас судить, мерзкий падальщик. Обгладывай кости на другом поле, а в мою жизнь не лезь. По-хорошему говорю!
Он угрожающе смотрит на Габора, а затем быстрым шагом покидает комнату. Я смотрю ему вслед, прижимая платье к груди.
– А ты умеешь ранить словами, – говорю я Габору, перед которым служанка уже расставила тарелки со свежими лепешками и незнакомыми мне блюдами.
Он ухмыляется, показывая желтые зубы.
– Разве на севере не знают, что язык бывает острее кинжала?
– За весь север не скажу, но в Гальфорсе предпочитают убивать молча. – Без приглашения сажусь за стол, платье кладу рядом и обращаюсь к служанке, наливающей чай: – Принеси мне в комнаты какой-нибудь каши, а моему дракону пусть подадут мяса и воды с медом.
– Хорошо, аллая, – тихо произносит девушка. Койне, язык всех торговцев и путешественников, она знает плохо и с трудом выговаривает слова. – Каша, мясо, вода и мед. Что-то еще?
– Нет. Хотя стой! Собери провизию на три дня пути: сухари, вяленое мясо, орехи, сухофрукты, крупу, соль – сама разберешься. И про воду не забудь.
Служанка с мольбой смотрит на Габора, и тот переводит ей просьбу на хинзарский. Она низко кланяется и уходит выполнять поручение.
– Уже бежишь от нашего солнца? – Габор отламывает кусок лепешки, обмакивает его в густой темный соус и медленно жует, наблюдая за мной через стол. Его пальцы, украшенные потускневшими кольцами, двигаются лениво, будто нехотя, но в глазах – острота зверя, учуявшего добычу. – Путешествовать по пустыне в одиночку – все равно что подставлять горло под нож. Песок скрывает больше костей, чем все гробницы павших империй.
Я не отвечаю. Вместо этого пробую чай и невольно морщусь – на языке оседает горьковатый привкус.
– Мой караван отправляется в сторону Кархиды, нам по пути, – продолжает Габор. – Можешь присоединиться.
– Когда?
– Завтра на рассвете. – Он делает паузу, чтобы сделать глоток из маленькой глиняной чашки и влажно причмокнуть губами. – Если, конечно, песчаные духи не решат устроить танцы на нашем пути.
– Мы едем с тобой.
– Мы? – В его голосе звучит что-то между восхищением и голодом. Взгляд скользит вверх, к потолку, за которым, я знаю, он представляет Кайдона. – С драконом?
– Разве не очевидно?
Габор аккуратно ставит чашку на стол. Его короткий ноготь нетерпеливо постукивает по глиняному краю.
– У всего есть цена, аллая.
– Так назови ее.
– Не золотом. – Габор откидывается на спинку стула, заставляя дерево жалобно заскрипеть. Его тень на стене кажется больше, чем он сам – растянутая и изломанная, будто крыло подстреленной птицы. – Его камень. Хоть на день. Всего на один день.
Ильор, спрятанный за пазухой, внезапно становится горячим, будто чувствует надвигающуюся угрозу. Я представляю, как Кайдон в этот момент вздрагивает, ощущая неладное через нашу странную связь.
– Нет.
Габор отодвигается, разочарованно щелкая языком.
– Тогда ищи других провожатых. Но имей в виду: в сторону вечного холода даже драконы идут неохотно, можешь и год прождать.
Я стискиваю зубы так сильно, что в висках начинает пульсировать. Знаю, что торговец не врет. За занавесью, на кухне, звякает посуда, что-то разбивается, и вскрик служанки режет воздух, как стекло.
– Десять золотых. Половину платы сейчас, половину – по прибытии. Но дракона не дам.
Габор изучает меня долгим взглядом. Он мотает головой, и его ожерелье с ильорами позвякивает, будто смеясь надо мной.